Открыв дверь плечом, вошла старая мымра с подносом, как всегда встревоженная и хмурая. Выставила на стол чайник, чашки, тарелки с фруктами да сластями; исподтишка бросив взгляд на нарядного браконьера, убралась в приёмную.
— Почему бы двум уважаемым господам не украсить этот гнусный день глотком чего покрепче чаю? — спросил Павор, вынимая из ящика стола початую бутылку скотча.
— Можно и украсить, — ответил браконьер, разглядывая Павора взглядом глаз таких чёрных, что зрачка от радужки отличить невозможно было. Что-то было в Шульге цыганское.
Павор налил по рюмке ему и себе, скольнулись, выпили.
— Не буду ни томить тебя, ни задерживать, Алексей Петрович, а сразу скажу, что нуждаюсь в помощи.
— Какой именно? — зажевав виноградиной, осведомился браконьер.
— Говорят, твои ребятки и живых зверей за Ручьём добывают?
— Живой зверь всяко дороже, — пожал плечами Шульга. Кажется, особенно подобной прихоти он не удивился, — Смотря какого хочешь, Павор, смотря для чего. Ты пойми, мужик, мне пацанам зарплату — плати, за каждое увечье — плати, а если кто подохнет — его бабе с пиздюками компенсацию по утрате кормильца, чтобы, значит, пасть закрыла и бежала, богатенькая, в дансинг нового хахаля искать, а не жалобы строчить в прессу и мусарню.
Последнее слово Павора неприятно уязвило, потому что так злые языки называли его фирму переработки вторсырья. Из полицейских у Павора работали только несколько отставников, юрисконсультами. Вот почему мусарня, Мусорщик?!
— А не зверя живого добыть на иной стороне твои ребятки могут? — скрывая досаду, спросил он.
— А вот это уже интересно, — Шульга выстрелил в Павора взглядом жгучим, как уголёк.
Потикивали антикварные механические часы в углу кабинета, из панели контроля климата легонько веял ветерок с запахом клеверного луга.
— Хочу забрать своё и наказать бывшую, — медленно произнёс Павор. — Эта сука не просто ушла и меня опозорила, но и дочку забрала, проблядь драная. Достать её никак не могу, потому что сидит моя проблядь на станции нулевой точки. И малую там же прячет.
— Чья станция? — спросил Шульга.
— Общества ебучих лесбиянок и одиноких вонючих дыр, — с ненавистью выплюнул Павор.
— Ты на киднепинг меня подбиваешь, мужик, — чуть подумав, сказал Шульга.
— Да какой киднепинг, если я отец? — негромко возмутился Павор. — У меня дом, все условия, у дочери такая комната была — ммм! — он поцеловал подушечки пальцев. — Я возьму прислугу, няньку, найму интерактивного педагога и психолога, а что может дать ей проблядь? На станциях опасно, иномирье — не место для ребёнка. Только на прошлой неделе в Бельгии…
— Это уж точно, — перебил Шульга, почёсывая шею. — Но одно дело — достать кому детёныша саблезуба для клетки в загородном доме, а другое — с защищённой станции общества защиты бабских прав умыкнуть дитё.
— Цена вопроса? — морщась, спросил Павор. — Назови любую сумму, я найду и заплачу хоть всё наперёд. А лучше половину наперёд — вторую, когда дочь окажется дома.
— Дело не в деньгах, — лениво произнёс Шульга, — а в принципе. Я что, нуждаюсь в деньгах, по-твоему? На одних рогах и копытах в прямом смысле слова дохера имею. От хорошей жизни бабы не бегут в иномирье, мужик. Моя жена аккуратно хаты держится. С моей мамкой у них мир, дружба и жвачка, как и у меня с тёщей. Все вместе в жопу меня целуют, не успел подумать «дайте тапки», как они несут. И это, заметь, уже вторая моя жена, с бывшей отношения норм, с сыновьями тоже, я её не обделил ни баблом ни лаской, ну, разошлись, бывает. А когда я сдохну, то оплакивать меня будут все скопом, и похоронят у самых кладбищенских ворот, рядом с мэром Сивохиным. И памятник поставят из розового мрамора. Потому что при мне они все как сыр в масле катаются, и рукѝ я на бабу ни разу в жизни не поднял. Захочу ебашки — так найду кого себе под стать, чтоб нормальный махач вышел. А ты свою, походу, учил по-старинке уму-разуму, сам и проебался. Теперь хочешь мести, а моим пацанам рисковать свободой и жизнью? Они честные охотники, живущие с леса, беспредельничать им в западло.