— Трупы жрут сулицы и шаурги. Я не ел. Только смотрел кругом и нюхал. И вот, что странно…
— Говори.
— С ними в логове живёт муст, самец, крепко пахнет. Я видел его метки.
— С двуногими? Чушь, — не поверила Матриарх.
— Клянусь Ночным Глазом, чтоб мне на охоте опозориться, если я ошибся, — с обидой ответил сын. — Там было много новых запахов и меток, но другого муста я узнать способен.
— Я подумаю над этим позже, — сказала она. — Ты прекрасно справился. Отдыхай, Сёстры вылижут тебя.
Глава 31. Лана
Шлюх звали Саломэ и Катерина, одна была местной, другая приезжей, обе — девчонки неплохие, ещё не старые, только неприкаянные.
Симпатичная чернявая Саломэ, в прошлом — парикмахер, по собственным уверениям жила в колыбе превосходно и уходить никуда не собиралась. На хмурый она присела, прожигая жизнь с богатым любовником в столице. Осознав размер неприятности, переехала подальше от искушений, в провинцию, к дальней родне, лечиться. Новый любовник с герычем, пониже классом, нашёлся и там, спрыгнуть не получилось. Вообще расставаться с мужчинами оказалось куда проще, чем с пагубной и дорогой привычкой. Заработать в парикмахерской на жизненно важную дозу Саломэ не могла — какие уж тут клиентки? Она, взъерошенная, либо бегала на кумарах в поисках денег, либо пускала слюни, раскумарившись. И Саломэ сделала самое простое, что пришло в голову: поселилась в наркотически щедрой музыкальной тусовке, за дозу подпуская к телу всех желающих. В юности она была красоткой, да и сейчас сохранила приятную физиологию, а музыканты лабали по клубам, потому хмурый всегда находился.
В особо тяжкие моменты Саломэ на пару дней ложилась в медкапсулу в наркодиспансере и чистила кровь, но психологическая зависимость никуда не девалась, уж слишком ей нравилась безмятежность макового поля, в то время как трезвая реальность, даже вне абстиненции, контрастно жалила неустройством. Однажды басист привёл с собой на репетицию товарища, тот оказался Стасом, охотником Шульги. Саломэ отсосала ему со всем старанием, и Стасик забрал её в колыбу. К музыкантам она возвращаться и не захотела. Здесь было всё необходимое для жизни: еда, крыша, сухой экстракт макового поля, собственная медкапсула (сбросить дозу) будто в диспансере, и мужчины, которым так не хватало тепла.
— Наркота у ней, да парней главней! — кивая на Саломэ, в рифму сказала полноватая, светлоглазая Катерина с густыми русыми волосами, — у меня наоборот. Я всегда любила мальчиков, лет с двенадцати поняла, что жить без них не могу, так бы каждого и обняла, они такие милые, как щенки, только лучше, и все разные! Уж начнёшь, так не остановиться. А на хмурый подсела случайно, когда в Париже пела.
Катерина закончила культурный колледж, ездила на гастроли с народным хором и перебывала где угодно. В поездке попробовала героин, кто-то подарил артистам увесистый пакет. Сперва нюхала, затем стала колоть. Две другие певицы не пристрастилось, а она — да. Из хора её выгнали, мать хотела сдать Катю на принудительное лечение, к счастью, пацики приютили в колыбе и не дали пропасть в недрах лечебницы. В наркотике Катерина была умеренной, поесть любила и пребывала, как говорится, в теле, артельную медкапсулу не любила и ложилась туда только дважды, вылечить вульгарный триппер.
Зэчка Валентина, кареглазая сухая блондинка, особо о себе не трепалась, иногда рассказывая что-то поварихе, тётке Лизе, которая на своё усмотрение утаивала информацию или интерпретировала для масс. Эти двое не торчали, но порой любили прибухнуть, потому что вечером, по дороге на пищеблок, Лана дважды встречала обеих, держащихся за стены с самыми серьёзными лицами.
Коробки с реквизитом приехали через мебельную фабрику во вторник перед боем. Лана в ужасе ожидала совсем уж кринжовых, аниматорских костюмов, но наряды, как оказалось, в срочном порядке мастерил модельер-художник кабаре. Говорящей посуде полагались высокие сапоги, крохотные голые платья из гипюра и латекса с бондажными рукавами-перчатками, с огромными шляпами, собственно, и составлявшими основную деталь: одна была исполнена в виде графина на блюде, две другие изображали коньячный бокал на короткой ножке. Натуралистичные, но лёгкие, из тонкого пластика, они крепились к голове широкими лентами и фиксировались под подбородком и вокруг шеи.
Лане для роли Белль полагалось чрезмерно декольтированное, классически жёлтое и по-своему даже красивое платье, но какое-то чрезмерное. Неудобство обнажения можно было терпеть, если бы к платью не прилагался создающий объём чудовищный жёсткий подъюбник, который Лана сразу отвергла. Она слишком нервничала, отчего случился сбой цикла. Экая неприятность произошла у Белль…