Только этого Лане не хватало.
— Дорогая, вытри слёзы, я и так нервничаю, — умоляюще сказала она. — Хочешь бусы поносить? Смотри, какие красивые. Только не теряй, потом вернём Шульге.
Бусами Капелька быстро утешилась и позволила завязать себе бант, после чего, как добропорядочная фройляйн, пошла в безопасный пищеблок.
В серых сумерках, окутавших комнату, Лана сидела неподвижно, сложив на коленях руки. Зверь, глядя на неё, успокоился тоже, весь подобрался и замер, прижавшись к бедру. Так и ждали вдвоём, прислушиваясь к далёкому шуму. Дверь открылась и он поднял голову, немедленно вздыбив отростки под ушами. Внутрь заглянул высокий тощий Макар, тупой, молчаливый парень из числа приходящих охотников.
— Твой выход, — сказал он.
Лана взяла напряжённого Серого и, путаясь в юбке, понесла по пустому коридору всё ближе к шуму, крикам и грохоту музыки. За последнее время зверь заматерел и набрал в весе, Капелька с трудом поднимала его и сразу ставила, Лана тоже быстро устала, но слишком рано отпускать не следовало, как и брать на шлею, и она с натугой волокла его.
— Встречайте великолепных! Блистательных! Непобедимых! Клайда с его убийцей Бо-о-о-онни-и! — закричал конферансье совсем близко.
Бог его знает, какое горло могло издавать адские звуки вроде хриплого воя и скрежета Бонни, утонувшего в овациях и свисте, ранее такой противник Лане не попадался, чего нельзя было сказать о звере — серая шерсть встала дыбом вдоль всего хребта вместе с костяными отростками. Оставалось надеяться на слово чести Алексея, обещавшего подбирать не слишком опасных, подходящих по размеру противников.
— Кого же мы видим в левом углу ринга? Кто эта милая девушка, серьёзный соперник или свежее мясо для блистательных! Непобедимых! Бонни и Клайда?! Встречайте, Красавица и её Чу-у-удовище-е-е!
Азартные игроки восторженно приветствовали новых участников хлопками и свистом. Кто-то из парней Шульги распахнул перед Ланой металлическую дверцу ринга и захлопнул за нею же на замок: для безопасности зрителей.
В свете мощных ламп она успела заметить Алексея в первом ряду, снова вычурно разодетого в пух и прах согласно браконьерской моде, доверительно склонившегося к какому-то господину в приличном костюме, да ещё разглядеть грубо затёртые кровавые потёки на полу арены, а больше ничего уже не видела.
Потому что Клайд, из угла напротив, спустил на неё Бонни.
Глава 32. Грей
В этот раз Мать заметно нервничала и нацепила новую шкуру. Грей попробовал — мягкая, идти на монта не годится, на монта надо влезать в огненную шкуру, в которой Мать с Сестрой и Греем сюда прибыли на ревущей неживой зверюге. Та твёрдая, а эта рвётся с пол укуса. Значит, на охоту не пойдут, а зря. С утра никого не кормили, конечно же, в логове кончилась пища, а самцы не смогли добыть, может, плохо прятались и не поймали, надо самим идти, что тут думать.
Внезапно Грей услышал клёкот хисса, поразился, неужели тот приполз бесшумно и напал? Он напрягся, впрочем, ненадолго, подумал, что одного хисса самцы громовыми палками легко уделают, он медленный, хоть и может насмерть грызануть, если проворонишь. И даже если не насмерть грызанёт, всё равно скверно — поганые слюни.
Потом среди монотонного писка запретного входа и гомона птичьих голосов двуногих услышал сулицу, даже двух, и они не боялись. «Буду снова биться здесь», — понял Грей, и на этот раз не ошибся. Он слышал далёкий гомон множества двуногих и звуки чужих битв. Он слышал, как одна сулица заела вторую, а после них шаург заел хисса. Почему эти разные звери оказались вместе с Греем в одном логове?
— Ты наконец-то поведёшь меня пред нос и очи Матриарха? — спросил он.
Мать не умела говорить и ответила чушь, вроде «речка камень проползи». Но зато подарила самое ценное — ласку, а в её птичьем голосе Грей слышал надежду и нежность.
«Я буду терпелив, — подумал Грей, — внимателен, и скоро всё узнаю…»
Мать села на лежбище, а он устроился рядом с её тёплым боком, изнывая в предвкушении боя. Голод царил в его животе, голод царил и в сердце, особенный, неутолимый голод, от которого короткий прыжок до благодатной ярости, о-о-о, как она сладка, когда бьётся в сердце муста! Ещё бы с Матерью в битве слиться.
Наконец, открыли вход, и двуногий самец с болезнью глотки повёл их, как Грей и ожидал, в логово для притравки молодняка, непривычно шумное, яркое и крикливое. Кто угодно бы оглох в этом шуме, он едва услышал и разобрал голос врага. А затем враг завопил так яростно, что каждая шерстинка на шкуре Грея встала дыбом.