— Пойдёмте глянем, — многозначительно сказал он яйцеголовому, когда буря за окном, наконец, утихла.
Они вышли в жаркую влажную ночь и запах озона. В ответ на человеческие шаги по мокрой траве зажглась подсветка веранды и двора.
Зверь был на месте — куда ему деваться. Глухой железный контейнер, привезённый яйцеголовым и поставленный в дальнем углу двора Павора, блестел в свете фонарей мокрыми боками, с белым номером сухогруза с правой стороны. Внутри возились страшно и глухо.
Юхимович клацнул задвижкой и открыл окошечко, в тот же миг в него с рыком ткнулась оскаленная пасть и оба отскочили, нервно пересмеиваясь. Затем яйцеголовый посветил прямо в морду фонариком, и тварь убралась.
— Она уже не жрёт, — сказал яйцеголовый, заглянув внутрь. — Мясо лежит, гниёт.
Павор и сам слышал зловоние из тесной тюрьмы, ставшей могилой для ксенопантеры.
— Это плохо? — спросил он.
— Это отлично. Потому что означает, что у нас, наконец-то, есть бессмертный зверь.
Светя фонариком, Павор заглянул в окошечко, впрочем, близко не приближался. На все руки мастер приобрёл животное, выросшее в слишком тесном семейном доме, якобы для контактного зоопарка. И в самом деле, иссиня-чёрная кошка с отростками на морде сперва ласкалась, выглядывая наружу, и тянула лапу, словно умоляя выпустить её, затем, отчаявшись, царапала железные стены и орала басом. К счастью, недолго — впрыснутый в миску с водой грибок постепенно сделал её молчаливой.
Она стояла посреди контейнера и била хвостом по бокам, а при виде Павора глухо зарычала. Глаза зверя, ранее янтарные, проросли и пузырились тысячью пушистых стебельков, отчего казалось, что в пустые глазницы вставлены кусочки брокколи.
— Она что-то видит ими? — спросил Павор.
— О, видит грибница прекрасно, и слышит… Она прорастает всю нервную систему…
Яйцеголовый поднял к окошку руку, пошевелил пальцами, зверь гулко ударился грудью в железо и контейнер заходил ходуном, оскаленная пасть мгновенно щёлкнула челюстями рядом, затем адская тварь вновь убралась в темноту и затаилась.
— Я предложил Шульге достойного противника для его мозгоеда, — сказал Юхимович, улыбаясь. — С предсказуемым на сто процентов результатом боя. И он, подлец эдакий, согласился! Кстати, не желаете ли денег поставить? Думаю, не только Шульга сможет нехило поднять…
— Я хочу только справедливого воздаяния, — Павор покачал головой. — Думаю, теперь эта стерва получит, что заслужила.
— Как скажете, я не мыслитель, думайте сами, или пусть лошадь думает, у неё голова большая, но глаза у меня есть, ими я вижу, что уж воздаяние вы точно получите.
Юхимович закрыл окошечко и ввёл код. Двое мужчин пошли назад, в дом, и фонари за их спинам тухли, погружая мир в густую и влажную тьму, такую же глухую как та, что опустилась на их души.
— Может всё-таки поставить денег? — задумчиво произнёс Павор.
— Грех не заработать… — согласился яйцеголовый.
— Вы, как я не раз замечал, реалист.
— Хм, — Юхимович ухмыльнулся. — Не уверен полностью, но кое-какие аксиомы мне, несомненно, известны.
Глава 41. Лана
Если Павор менялся и наглел постепенно, то Алексей изменился слишком резко. Вдруг пропала вся обходительность и та атмосфера флирта, которую чувствовала и сама Лана, и другие обитатели колыбы. Вернулась грубость, словно кто-то в его голове пустил ток, повернув тумблер в положение «хозяин-хам». Лану он больше не звал, сам не приходил, даже в кабинете на ночь не оставался, а уходил через фабрику. Днём, когда Капелька с радостью подбежала к нему с новой деревянной фигуркой, уверенная по прежнему опыту, что сейчас дядя Лёша поглядит, что у неё хорошего, потреплет чёлку или скажет смешное, он глянул мельком и отстранил её со странной гримасой.
— Что-то случилось? Тебя чем-то огорчили? — спросила его Лана, подловив в коридоре у погрузочной.
— Неприятности, — коротко бросил тот, наблюдая за упаковкой выделанных кож и шкур в прорезиненные чехлы.
— Какие? — встревожилась Лана.
— Кума сняли, это хуёво. Я его точки юзал.
— Но я ведь тебя ничем не обидела?
Она пытливо заглядывала ему в лицо, стараясь поймать взгляд, который ещё недавно от неё не отводился, пристальный и такой говорящий, что даже досада возникала. Теперь Лана сама ловила этот взгляд, а он ускользал, будто живая рыба в мокрых руках.
— Хорошая ты баба, Светлана. Только у меня дома такая же. Порезвились, да и будет.
— Такая же, — многозначительно кивнула она, чувствуя, как всё внутри холодеет, будто некий злой шутник высыпал за шиворот пригоршню снега. Правда, от снега не бывает больно.