Лучше бы Лана ничего не спрашивала, а молча приняла финал игры с выражением лица "ну наконец-то, не слишком и надо", либо сказала колкую гадость, но ей словно хотелось причинить себе дополнительную боль, и она продолжала смотреть в лицо человека, к которому успела привязаться, и который теперь отталкивал её, словно провинившуюся собаку, подобно тому, как сама она прогоняла Серого, если тот вредил или навязывался. Только зверя она любила и всегда прощала, а Лёша её не любил и, кажется, больше в ней не нуждался, а уж вины за нею и подавно не было.
— Ну, может трохи с припиздью, — согласился Алексей, — так кто без припизди, может ты? Надо меру знать.
— Ты сделал мне новые документы? — спросила Лана.
— Тебе она не нужны, — как ни в чём не бывало ответил Шульга. — Твой додик просрал последний суд, ты в разводе, права на дочь у тебя. Добби, блядь, свободен.
«Как давно он это узнал? Когда собирался сказать?»
— Прекрасно, — дрожащим голосом сказала Лана. — Отдай нам с ребёнком наши переходные скафандры, плюс мешок и седатив для Серого, и мы с большим удовольствием отсюда уберёмся.
— Не спеши.
Шульга, наконец, посмотрел ей в лицо, прекратив разглядывать погрузчиков и тюки, в его взгляде читалась обнажённая, как тело, неприязнь, и тяжёлая, как свинец, насмешка. Лана ничего не понимала и едва сдерживала слёзы перед фабричными рабочими.
— За тобой должок, — сказал он, — на тебе висят Гардыш и Хлеб.
— Но мой зверь всё это время дрался в твой карман, — едва произнесла она и, наконец, расплакалась, не в силах сдерживаться.
— Ты тоже подсобрала денег да янтаря, — кивнул Шульга. — Нищей не уйдёшь. Олежка, ну ёбана, как ты ставишь?! Погорит пушнина, ёпт!!!
Он подошёл в рабочим, ткнул пальцем в треснутый чехол и заставил сменить, затем вернулся к ней, полоснул глазами по залитому слезами лицу.
— Давай без сцен, — сказал раздражённо. — А если хочешь сцену закатить — то не здесь, люди пялятся.
— Я не хочу сцен, я хочу уйти с колыбы, — рыдала Лана. — А сейчас — особенно.
— Субботний бой — и хоть на все четыре стороны.
— Даёшь слово?
— Бля буду, зуб даю.
Четверг и пятница стали самыми ужасными из дней, которые Лана провела в браконьерском логове. Чувства горькой обиды, униженности, какой-то использованности, разбавлялись неприкрытым злорадством зечки Валентины, снисходительным сочувствием поварихи и даже грубыми знаками внимания со стороны охотников, которые решили, что раз шефу Лана больше не интересна, можно и самим приволокнуться, вдруг чего обвалится. Искренне сопереживала ей, кажется, только певица Катерина.
— Неприятно, я понимаю, — сказала та. — А ты отнесись к этому легко — ну, подумаешь!
— Я не могу, — покачала головой Лана, разбрызгивая слёзы, потому что всякий раз, стоило задуматься над гадкой ситуацией, начинала плакать.
Тогда Катя молча обняла её, большая и тёплая, пахнущая мылом и свежим потом.
Накануне перед боем явился Алексей.
— Ты на меня своего красавца не натравишь, чудовище? — спросил в дверях. — Иди, погуляй, раклэ, нам с мамой надо поговорить.
— А стоило бы, — произнесла Лана, когда Капелька послушно вышла, прихватив мячик.
— Ну, меня, положим, он завалит, ну, ещё двух человек, но на этом всё. Ты же сечёшь, что тогда с колыбы уже не свалишь, даже прикапывать не станут, просто выпиздят на свалку, как требуху рогача.
— Просто скажи, зачем пришёл, потому что я на тебя смотреть не могу, — выдавила Лана.
— Я начинаю чувствовать себя виноватым, — словно с удивлением заявил Шульга, по-свойски усаживаясь за столик. — Давай перетрём, потому что зарёваный ебач на ринге мне в хуй не упёрся.
Серый устроился у неё под боком и застыл, как часто делал, разглядывая Алексея. Он всегда прекрасно чувствовал эмоции Ланы, почувствовал и теперь. На секунду захотелось швырнуть его в Шульгу, и будь что будет, но как же Капелька? Ведь тогда между нею и Вечностью никого не останется…
— Блядь, в самом деле чувствую себя скотиной, — продолжал он. — С чего бы? Давай-ка базану. Суд присудил опеку над ребёнком Павору. Ты собиралась остаться на отключённой станции. Я предложил возможность пересидеть паршивое время в колыбе и даже вариант срубить бабла. Ты пересидела? Да. Заработала? О да! Ну так какие могут быть предъявы? Я тебя не в церковь звал, и я не поп. Ты знала, куда идёшь, и с кем.
— Но ведь ты со мною спал!
— А вот это работает в обе стороны, — Шульга покачал пальцем. — Потому что я тебя не насиловал, тебе всё нравилось. Ты взрослая баба, ранее состоявшая в браке с мудаком. Ты же не думала, что я влюбился и женюсь на тебе?