Павор покрутился среди них, передвигаясь от стайки к стайке, чужеродный, словно породистый пёс, убежавший за сукой в течке, в окружении покрытых лишаями дворняг. Один музыкант даже славно пел, душевное, о боге и говне, его Павор послушал.
— Божественный астрал, ветер северный… — пел мужик, весь, от глаз, заросший рыжим волосом, -
Я раньше панковал, жизнь проверена,
Лежит на сердце тяжкий бред,
Но не очко обычно губит,
А обосранный завет!
Павор нашёл среди пёстрого отребья человека покрупнее и, отозвав в сторонку, предложил махнуться одеждой.
— Часы идут в комплекте? — разглядывая костюм и руки Павора, спросил большой и грустный парень, похожий на бисквитного медведя с длинной бородой, перехваченной шнурками.
— Часов ты не получишь, по бабла на капельки подкину, — ответил тот, подмигивая.
Докатился — подумалось ему. С каким отребьем трусь, и мне это нравится!
— Да ты, смотрю, и мёртвого уговоришь, — сказал парень и принялся раздеваться. — Трусы тоже?
— Трусы оставь, оставь, — отмахнулся Павор, снимая пиджак.
Домой он явился, благоухая чужим гормональным потом, коноплёй и водкой, которой поил грустного парня, по мановению волшебной палочки превратившегося в респектабельного господина. Одет Павор был в легкомысленную яркую гавайку, некогда хорошую, но теперь убитую, совершенно затёртую кожанку с рваной подкладкой и широкие штаны с миллионом карманов, в одном из которых внезапно нашёлся пакетик героина и чёрная ложка. Проверил бессмертного зверя в контейнере — всё было в порядке, грибница глухо скреблась, и принялся вертеться перед зеркалом, напевая о боге и говне:
— Но не очко обычно губит, а обосранный завет!
Домработница Тамара встретила его в прихожей, подала чаю и, стоя в дверях, искоса смотрела, как Павор чудит, прилаживая парик и бороду.
— Я хочу расчёт, — внезапно сказала она.
— А? — не понял Павор.
Он как раз наслаждался своим изменённым видом, думая, что даже покойная маменька не узнала бы его, как говорящий пылесос сбил его с мыслей.
— Что такое? — добавил недовольно.
А потом увидел тонкий зелёный стебелёк, проросший из её левой ноздри, и бледность лица, и красный воспалённый глаз, в уголке которого тоже торчал зелёный росток, первый, и пока единственный.
— Вы что, антиваксерша? — быстро и неприятно трезвея, спросил он.
— Какое это имеет значение? — бросила домработница невежливо. — Я просто хочу расчёт.
— Вы не привиты Глобалом? — продолжал настаивать Павор, чувствуя, как холодеют и покрываются потом руки.
— Прививка Глобал неэффективна и небезопасна, — угрюмо ответила Тамара. — И то, что её сделали обязательной — ущемление прав человека. Вся моя семья отказалась от Глобала.
— Вам надо в медкапсулу, немедленно, — сказал Павор, и тут же пожалел о сказанном.
Стоит ей обратиться в больницу, как начнётся проверка всех контактных лиц, откроется его, Павора, постыдный секрет, глухо шевелящийся в тёмном контейнере на заднем дворе, а огласка совершенно ни к чему. Потому что под тонким льдом, по которому скользил сейчас Павор, катила бурные воды река большого тюремного срока.
— Вы дадите мне расчёт? — спросила грибница в теле женщины. — Мне больше не нравится у вас работать.
— Вы нездоровы и должны обратиться к врачу, — зачем-то повторил он.
— Я не лечусь у врачей, я сторонница траволечения, — домработница закашлялась.
«Пиздец котёнку, больше срать не будет» — со всей ясностью понял Павор, а вслух сказал:
— Мы рассчитаемся завтра вечером, хотя мне, безусловно, жаль расставаться с вами, Тамара. Рубашки вы гладили просто безупречно. Жаль, что проститься придётся.
Ночью, когда домработница ушла в комнату для прислуги, Павор потихоньку припёр её двери креслом. Спал он скверно, снилось, что в городском сквере слушает патлатых бардов и собирает грибы по кустам: прекрасные пузатые белые и румяные подосиновики, и собрал уже целый пакет для мусора, но вдруг грибы превратились в зелёную поросль капусты брокколи. Целый пакет брокколи! Павор отбросил его прочь и проснулся посреди ночи. Затем лежал и слушал свой большой пустой дом. "Как это всё со мной случилось? — думал он. — Жили нормально с дочкой и женой, в кабаре ходили, в ресторан, отдыхать летали в отпуск, почему так вышло? Чего тупой вагине не хватало?" Ведь Павор её любил, и одевал, и финансово извинялся, если бывал неправ, ну ладно, с этим можно согласиться — порой случалось перегнуть. Но сейчас он должен слышать, как мерно дышит жена под боком, а не звуки упавших предметов из комнаты прислуги. Павор горько вздохнул.