Маленький твёрдый камень вонзился рядом с ним, оставив дырку в полу, но Грей отскочил. Даже после боя он был не так уж плох.
— Она боится, — виновато пояснил Матриарху, повернувшись.
Та подошла сама, снисходительно и степенно, с тем особым достоинством, с которым на его памяти ходила Бабка, и которого раньше Грей не видел в ней. Зависла над вжавшейся в соты Матерью.
— Ты дала молоко моему сыну, — медленно сказала. — Ты хорошо прятала его, спящего, и сберегла. Запомни мой запах, двуногая, а я запомню твой. Ты останешься жить.
Матриарх приблизила чуткий нос к её бледной морде, принюхалась к дыханию, к поту на шее, и вдруг заметила:
— Она непраздна.
— Пища, прятаться, ручей, — ответила Мать дрожащим голосом.
— Она не умеет говорить, — смущённо пояснил Грей. — Ну да, мы приходили сюда спариться и задержались…
— Пора отсюда убираться, — ответила Матриарх, — но сперва расплата. Защищай свою двуногую Мать.
И в два прыжка вспорхнула на соты.
Лана заглянула в чёрные глаза Смерти так близко, как никогда. Узкая морда с седым уже носом, сплошь покрытая старыми шрамами, распялила пасть, полную острейших зубов, приблизилась к её лицу и ноздри раздулись. Смерть обнюхала Лану, заглянула ей в глаза и сухо сказала:
— К-к-к-к-к! К-к.
— К-к-к, — с перепугу ответила Лана, как порой разговаривала с Серым.
Если она хоть что-то в жизни понимала, эта самка была в стае вожаком. «Матриарх, у них матриархат, и она знает Серого, — подумалось Лане. — Чёрт побери, кажется, я подобрала принца крови…»
Она не знала, почему мозгоеды её не тронули, быть может Серый пометил своим запахом, но знала другое: вокруг воцарился ад, в арену врезались две хаотичные пули, а стая мозгоедов теперь крошила азартных дам и господ, ублюдков и проституток, кровососов, членососов и человеческих отбросов, являвшихся в колыбу на бои, а на пищеблоке сидела Капелька, уже собранная, с розовым девчачьим рюкзаком, ждала финала боя и мамы с домашним питомцем, чтобы убежать с колыбы отнюдь не через нулевую точку, а назад, к себе на станцию, прочь за вырубку, лес и замершие прииски. Потому что в переданной через Катю записке размашистый почерк Марьи Ивановны писал о полном карт-бланше. Хвала Линнею, просто вернись, вернись с ребёнком и зверем, все проблемы решены, у нас зелёный легалайс от Ручья и все преференции.
Лана молилась, чтобы бог, если он существует, дал разума поварихе захлопнуть дверь при первых звуках паники… А Серый? Ножка у него была явно сломана, он сам — исполосован кошкой. Так на трёх лапах и передвигался, к счастью, не падал без сил — капли ещё действовали.
— Малыш, мне надо идти, — сказала она, и только тут заметила яйцеголового, вжавшегося в прутья двух клеток: собственной, и решётки ринга.
Экзоскелет, защищавший его от больной ксенопантеры, сослужил яйцеголовому сразу две службы: плохую и хорошую. Хорошим было то, что мозгоеды тоже не могли его достать, а плохим — он сам не мог перелезть за ограду и покинуть арену, как только что собиралась сделать Лана.
Она подошла к этому человеку, а Серый на трёх ногах шёл следом, слева, чуть сзади.
— Добрый день, Светлана, — сказал яйцеголовый, улыбаясь редкими зубами, — позвольте представиться, я Виктор Юхимович, адвокат вашего супруга. Отличный у вас зверь.
— Да что вы говорите?! — дрожащим голосом поразилась Лана, такая ненависть в ней вспыхнула, словно кто-то щёлкнул зажигалкой Зиппо. — Так это всё Павор подмутил! Как я не догадалась!
— Я могу быть полезным, Светлана, — доброжелательно и быстро продолжал Юхимович, поглядывая вокруг. — Я знаю мно-о-ого секретов вашего бывшего супруга. Секретов, которые позволят вам отсудить и дом, и фирму, в особенности один замечательный секрет…
— Какой же? — со злым любопытством спросила Лана.
— Который поможет вам сегодня овдоветь и всё забрать без суда.
До этого дня иномирье интересовало Павора только как условно дешёвая мусорная свалка. Со сменой областного ручейника утилизация стала обходиться ему в копеечку, и он подумывал прикупить разрешение на собственную точку, через подставную фирму, конечно, потому что ни единой фабрике по утилизации отходов Ручей такого разрешения пока не дал.
— Слыш, хиппи-перестарок, у тебя хоть деньги есть на ставку? — спросил у Павора парень с ружьём за плечом, один из двоих, стоявших у шлюзовой камеры для проверки посетителей, которые тут снимали фабричные переходные скафандры — нет ли оружия, есть ли деньги.