Эти вопросы ему уже задавали с другой стороны, в миру, на мебельной фабрике, куда он приехал через пару часов после яйцеголового с контейнером: участников пускали и устраивали раньше. Павор знал, что скоро эту точку для Шульги закроют, а землю на много километров вокруг объявят заповедной, отчего браконьер сразу утратит возможность зарабатывать на рогах и копытах, и теперь откровенно злорадствовал. Небольшой, но эффективный ПСМ Павор спрятал под париком, а сверху нахлобучил ковбойскую шляпу, крепко севшую и завершившую его перевоплощение в отброса. Весил пистолет всего лишь полкила, но по уверениям Юхимовича стоил каждой потраченной на него копейки. С этим всем Павор влез в скафандр и тревожился, удастся ни пройти с металлом на башке вместо отдельного чехла и не изувечиться. Удалось.
— Вот, — он похлопал себя по ногам, по всем десяти карманам широких штанцов, набитых купюрами, достал одну пачку и покрутил у парня под носом. — Видал, а? Бабка моя померла, хочу наследство удвоить.
— Ну иди, удваивай, — ухмыльнулся парень, бегло пробежав ладонями вдоль его одежды, а под шляпу не полез.
У стойки тотализатора с полным лысым мужчиной, за бронированным стеклом принимающим ставки, Павор посмотрел, как делают другие, и поступил так же: на предварительные бои поставил то и сё по мелочи, на главный бой — основную сумму.
— Ставь на мозгоеда, он топчик, — шепнул шустрый мужичок с острым носиком, и добавил: — Одолжи сотню, а?
Павору не понравилось, как мужичок прижимается, и он оттёр его локтём — ещё сопрёт наличность.
Кого в колыбе в этот вечер только не было! Встретил Павор и знакомых бизнесменов, и даже отчасти знакомого начальника городской полиции в сопровождении увешанной янтарём дородной и холёной красавицы-супруги, в прямом и переносном смысле — пышной барыни. Он чуть не поздоровался от неожиданности, но, к счастью, вовремя вспомнил, что сам инкогнито, и занял скромное место в задних рядах.
Сильно накрашенная женщина, едва одетая в кусочки латекса, с огромной шляпой в виде бокала на голове, подносила всем желающим выпивку. Павор, разумеется, взял стаканчик — виски у Шульги был отменным. «Ничего, скоро это всё лопнет, как мыльный пузырь, — с удовольствием оглядывая зал, подумал он, — будет Лёха строить новую колыбу в неизвестных ебенях…»
Вдруг Павор поймал себя на том, что шарит глазами по сторонам отнюдь не для того, чтоб разглядывать чужих красоток с голыми ногами и плечами, которых мужчины брали с собой на бои, чтоб разогнать азартом стылую кровь, и которые были таким же атрибутом статуса, как хороший костюм. Он отчаянно хотел увидеть Светлану, ему всё казалось, что сейчас она выйдет в зал откуда-то из внутреннего хода, ведущего в коридоры колыбы, хотя Павор прекрасно знал, что появится жена только на арене во время финального боя. «А ведь я всё ещё её люблю, — вдруг подумал он, — оттого и ненавижу, что люблю, а она забрала себя у меня…»
Пришёл Шульга с большой шишкой — генеральным директором фармацевтического концерна, завсегдатаем ксенобоёв, уселся в огороженной вип-ложе. На высокую стойку выбрался конферансье в розовом смокинге, в кричащем боа из страусиных перьев, и стал орать мерзости — начинались бои.
— Позвольте пройти, — сказал Павор, протискиваясь через обувь и колени молодых парней, по виду байкеров.
— Куда ты прёшься? — недовольно сказал один, бородатый.
Он даже не повёл закинутой на колено ногой в сапоге из кожи ксеноящера, в подобной обуви щеголял Шульга.
— Понос у меня, — виновато пояснил Павор. — Нервничаю, все деньги поставил, а на нервной почве всегда дрыщу. Сейчас обосрусь, мужики, буду вам смердеть под носом целый вечер, места-то рядом.
Нога сразу убралась.
— Где у вас туалет? — спросил Павор у длинного худого парня с ружьём, в защитном комбезе охотника, стоявшего у выхода.
— Шоу началось, — недовольно ответил тот.
— Припекло, братан!
— Вон кабинки. Живо.
Кабинка экотуалета — не то, что Павор хотел, а хотел он проникнуть внутрь колыбы, наверх, а не в бойцовский зал в подвальном этаже. Впрочем, даже в кабинке нашлось зеркало. Павор снял шляпу, парик, проверил пистолет и переложил в карман, присобачил назад маскарадные принадлежности, вернулся в зал, но на прежнее место не пошёл, а стал с краю, у стены, поближе к выходу. Была у него какая-то скверная чуйка, что дело пойдёт не так и не туда, куда они с яйцеголовым тянули возжи, ведь удача — норовистая кобыла, но Павор подобные мысли гнал прочь, потому что на кону стояла сама Справедливость. Смотрел бои невнимательно, не разделяя восторгов и огорчения зала, и еле дождался финала.