Глава 22
Либеральный кандидат и его доверенное лицо
Джемайма не знала, хочет ли поехать в Абермут. Устав от домашнего однообразия, она жаждала перемен и все же не могла расстаться с мистером Фаркуаром, тем более что если отправится на море, то Руфь, скорее всего, получит отпуск и останется дома.
Когда мистер Брэдшо решил, что миссис Денбай должна поехать, Руфь обрадовалась возможности загладить вину перед Элизабет, решила преданно и заботливо ухаживать за девочками и делать все возможное для скорейшего выздоровления больной, но ее пугала необходимость расстаться с Лео. До сих пор она не оставляла сына даже на день и считала, что постоянное внимание защищало мальчика от всех зол, даже от самой смерти. Она перестала спать ночами, чтобы полнее насладиться его близким присутствием, а когда уходила к ученицам, то и дело пыталась представить лицо сына, чтобы во время разлуки сохранить в памяти дорогие черты. В беседе с братом мисс Бенсон выразила удивление тем обстоятельством, что мистер Брэдшо не предложил взять мальчика с собой. В ответ мистер Бенсон попросил даже не упоминать о такой возможности. Вряд ли мистер Брэдшо думал о чем-то подобном, а Руфь могла испытать сначала надежду, а потом глубокое разочарование. Сестра обвинила пастора в равнодушии, однако на самом деле он проникся молчаливым сочувствием и даже пожертвовал кое-какими делами, чтобы в день отъезда Руфи из Эклстона отправиться с Леонардом в длительную пешеходную экспедицию.
В дороге Руфь плакала до тех пор, пока слезы не иссякли, а потом корила себя за слабость, ведь ученицы смотрели на гувернантку с недоумением. Обе были в восторге от путешествия, а мысль о возможности смерти кого-то из любимых еще ни разу не приходила им в голову. Заметив растерянность и огорчение девочек, Руфь вытерла глаза и постаралась выглядеть жизнерадостной, а ко времени приезда в Абермут уже не меньше подопечных восторгалась новыми пейзажами и с трудом противостояла их мольбам немедленно отправиться на прогулку по берегу. Поскольку за день путешествия Элизабет перенесла нагрузку более тяжелую, чем за многие предыдущие недели, Руфь решила проявить благоразумие.
Тем временем дом мистера Брэдшо в Эклстоне спешно готовили к предвыборному гостеприимству. Перегородку между пустующей гостиной и классной комнатой разобрали, чтобы поставить раздвижные двери. Признанный городской мебельщик (а какой город не гордится своим изобретательным, талантливым мебельщиком в пику другому мастеру – финансово успешному, но не обладающему богатым воображением?) явился и высказал мнение, что нет ничего проще, чем превратить ванную в спальню, сделав из ванны кровать. Секрет заключался в том, чтобы тщательно спрятать бечевку. Так не ведающий тайны обитатель случайно не примет ее за шнур от колокольчика. Главную городскую повариху пригласили на месяц поселиться в доме – к вящему негодованию кухарки Бетси. Едва услышав, что придется покинуть царство, где единолично властвовала на протяжении четырнадцати лет, та мгновенно превратилась в пылкую сторонницу мистера Кранворта. В редкие свободные минуты миссис Брэдшо вздыхала и спрашивала себя, почему ее дому суждено превратиться в гостиницу для какого-то неведомого мистера Донна. Ведь весь город знал, что Кранвортов вполне устраивала гостиница «Святой Георгий»; они никогда не приглашали избирателей в свое поместье, хотя жили там с незапамятных времен – должно быть, с дней римского владычества. Уж если эта семья не соответствует понятию «старинная», то тогда какая же соответствует? Суета немного утешила Джемайму. Появились кое-какие дела. Именно она обсуждала с мебельщиком переустройство дома, успокаивала обиженную, сердитую Бетси, уговаривала матушку прилечь и отдохнуть, а сама отправлялась по магазинам, чтобы купить разнообразные вещи, необходимые для удобства мистера Донна и его представителя – друга парламентского агента. Последний джентльмен ни разу не появился на месте действия, однако единолично управлял предвыборным процессом. Другом его оказался некий мистер Хиксон, адвокат. Правда, кое-кто утверждал, что практики он не имел. Сам он, однако, выражал презрение к юриспруденции и называл ее великим мошенничеством, использующим нечестные приемы, подхалимаж, конъюнктуру, бесполезные церемонии и устаревшую, мертвую лексику, поэтому вместо того, чтобы предпринять усилия по совершенствованию государственной правовой системы, красноречиво выступал против нее, причем с таким апломбом, что порой возникал вопрос, как он умудрился подружиться с парламентским агентом. Впрочем, как пояснил сам представитель, он боролся против коррупции в законодательстве, а потому делал все возможное для возвращения в парламент определенных лиц, призванных реформировать правовую сферу. Сам он однажды так высказался в частной беседе: