Однако мистер Бенсон хранил молчание. Он даже не увидел, как миссис Брэдшо и Джемайма вышли из комнаты. Как справедливо предположил мистер Фаркуар, пастор погрузился в задумчивость, пытаясь понять, насколько его действия соответствовали высокому принципу, а когда вернулся к действительности, обнаружил, что разговор по-прежнему вращается вокруг выборов. Мистер Хиксон почувствовал, что противоречит принципам маленького пастора: соглядатаи парламентского агента сообщили, что мистер Бенсон представляет собой фигуру весьма влиятельную, особенно среди рабочего люда, – поэтому начал задавать ему вопросы с видом почтения к высшему знанию, весьма удивившим мистера Брэдшо. Тот привык относиться к Бенсону совсем иначе: с вежливым и снисходительным пренебрежением – примерно так же, как к малому ребенку, неспособному сказать что-нибудь толковое.
В заключение беседы с мистером Бенсоном на заинтересовавшую пастора тему, по которой он довольно пространно высказался, молодой юрист повернулся к хозяину и очень громко заметил:
– Жаль, что здесь нет Донна. Разговор последнего получаса увлек бы его почти так же, как меня.
Мистер Брэдшо не подозревал, что в это самое время мистер Донн объезжал злачные места Эклстона и мысленно проклинал близкие мистеру Бенсону идеи как абсурдное донкихотство. Иначе главный диссентер города не испытал бы приступа ревности к тому восхищению, которое ожидало будущего члена парламента от Эклстона. А если бы мистер Бенсон обладал способностью к ясновидению, то не стал бы благодарить за возможность заинтересовать мистера Донна положением жителей города и убедить его противостоять любым попыткам подкупа.
Мистер Бенсон полночи провел без сна и твердо решил написать проповедь о христианском взгляде на политические идеи, справедливом для всех – как для избирателей, так и для кандидата в члены парламента. А огласить проповедь следовало накануне выборов. Приезд мистера Донна в дом мистера Брэдшо ожидался на той же неделе. Мистер и мисс Бенсон предполагали, что в воскресенье он непременно посетит часовню, но безжалостная совесть отказывалась успокаиваться. Ни один полезный план не стирал болезненного воспоминания о сотворенном во имя добра зле. Даже взгляд на Леонарда, когда лица мальчика коснулись первые солнечные лучи и измученный бессонницей мистер Бенсон заметил мягкое сияние круглых розовых щек, свободно выпускавший ровное дыхание чуть приоткрытый рот, сомкнутые сладким сном глазки, – даже вид безмятежного невинного ребенка не успокоил мятущуюся душу.
Той ночью малыш Лео и его мать видели во сне друг друга. Руфь проснулась от такого огромного ужаса, что побоялась уснуть снова, чтобы кошмар не вернулся. Лео же, напротив, увидел маму, с улыбкой сидевшей возле его кроватки, как часто бывало во время пробуждений. Руфь улыбнулась еще ласковее, склонилась к сыну и поцеловала в розовую щечку. А потом расправила большие мягкие белые крылья (мальчика нисколько не удивило, что они есть) и улетела в прекрасное голубое небо. Малыш заплакал и в слезах снова уснул.
Несмотря на разлуку с сыном, Руфь наслаждалась жизнью у моря, и прежде всего радовало быстрое – не только день ото дня, но и от часа к часу – выздоровление Элизабет. К тому же, по распоряжению доктора, уроки были сокращены до минимума, и появилось время для долгих неспешных прогулок. А если небо темнело, угрожая бурей и дождем, в доме с прекрасным видом из окон было уютно.
Большой особняк стоял на вершине почти нависавшей над берегом скалы. Конечно, вниз вели крутые причудливые тропинки, но из дома они не просматривались. Пожилые и немощные сочли бы такое расположение неудобным и открытым всем ветрам: по этой причине владелец даже хотел его продать, – но нынешние обитатели, напротив, считали неудобство и открытость достоинством. Из каждого обращенного к морю окна они наблюдали, как на горизонте собираются и выстраиваются в боевом порядке тучи. Вскоре тяжелый темный купол уже полностью закрывал небо, а между небом и живой зеленью земли возникало пурпурное свечение, отчего угроза превращалась в красоту. Спустя еще несколько минут дом оказывался в плену дождя. Потоки воды скрывали небо, море и землю – и вдруг буря успокаивалась, умытое солнце освещало листву и траву, снова пробовали голос птицы, а со всех сторон доносилось журчание водяных потоков.