Как только показался экипаж, мистер Брэдшо обратился к Руфи:
– Что-нибудь передать Леонарду, кроме любви и объятий?
Руфь вздрогнула, заметив, что мистер Донн не оставил вопрос без внимания. Она не подумала, что он принял мальчика за взрослого мужчину и испытал укол ревности.
– Кто такой Леонард? – спросил он у стоявшей рядом девочки, чьего имени не знал.
– Сын миссис Денбай, – ответила Мери.
Под каким-то предлогом джентльмен приблизился к Руфи и уже ставшим ненавистным вкрадчивым голосом проговорил:
– Наш сын!
По бледному окаменевшему лицу, по дикому ужасу в полных мольбы глазах, по судорожному дыханию мистер Донн понял, что наконец-то нашел заклинание, способное заставить ее выслушать.
Глава 24
Встреча на берегу
«Он заберет у меня сына! Отнимет моего ребенка!» – эти слова звучали в сознании Руфи подобно погребальному звону. Казалось, участь ее решена: ее разлучат с Леонардом! Она была твердо убеждена – хотя не знала, на чем убеждение основано, – что ребенок (неважно, законный или нет) по закону принадлежит отцу. А Леонард к тому же выглядел отпрыском благородных кровей. Каждый мужчина с гордостью назвал бы его своим сыном. Она многое отдала бы за возможность холодно и бесстрастно обсудить ситуацию с тем, кто способен предоставить надежную информацию и помочь сделать правильные выводы. А пока круглые сутки в голове крутилась одна и та же страшная мысль: «Он отнимет у меня ребенка!» Во сне Леонарда увозили в неведомую землю, куда она не могла за ним последовать. Иногда он сидел в проносившемся экипаже рядом с отцом и улыбался в ожидании предстоящих удовольствий, а порой протягивал руки и молил о помощи, которую она не могла дать. Руфь не понимала, как проживала день за днем; тело привычно двигалось и привычно действовало, хотя душа рвалась к сыну. Однажды она решила написать мистеру Бенсону, чтобы предупредить о грозившей опасности, но вскоре отказалась от мысли напомнить о ситуации, уже много лет погребенной в молчании. К тому же не хотелось вызывать в семье тревогу и разногласия. Когда-то мистер Бенсон настолько откровенно выражал гнев к изменнику, что вряд ли смог бы промолчать сейчас. Скорее всего, он откажется помогать в выборах и проявит открытое противостояние. Мистер Брэдшо разгневается, и разразится буря, одной мысли о которой Руфь избегала со всей трусостью измученного недавней борьбой сердца. Душевные страдания не прошли бесследно.
Однажды утром спустя три-четыре дня после отъезда джентльменов Руфь получила письмо от мисс Бенсон. Чтобы открыть его, потребовалось призвать на помощь все мужество и силу воли. Наконец она справилась с собой, прочитала и узнала, что с Леонардом все в порядке. Самое страшное, что с ним приключилось, это несколько царапин на руке, полученных во время поисков в саду любимого алебастрового шарика. Письмо миссис Бенсон оказалось весьма пространным (она всегда излагала мысли в форме дневника) в понедельник мы делали то-то и то-то, во вторник то-то и то-то. И так далее. Руфь быстро пробежала взглядом страницу. Да, вот оно! Слабое сердце, крепись!
«Когда варили пастилу из терносливы, раздался стук в дверь. Брата не было дома, Салли стирала белье, а я в большом фартуке старательно мешала ягоды, поэтому позвала Леонарда из сада и попросила открыть дверь. Но если бы знала, кто пришел, то хотя бы умылась! В коридоре стояли мистер Брэдшо, мистер Донн, которого прочат в члены парламента от Эклстона, и еще один джентльмен, чьего имени не знаю. Они пришли собирать голоса, а узнав, что мистера Бенсона нет дома, попросили Леонарда позвать меня. Мальчик ответил, что спросит, смогу ли я оставить без присмотра пастилу, и ушел. Они ждали в коридоре. Я сбросила фартук и взяла Леонарда за руку: почему-то показалось, что рядом с ним буду чувствовать себя увереннее. Вышла и пригласила джентльменов пройти в кабинет, чтобы те увидели, как много у Торстена книг. Потом все трое начали очень вежливо беседовать со мной о политике, только я ничего не поняла. Мистер Донн обратил внимание на Леонарда и даже подозвал к себе. Уверена, он не мог не заметить красоту и благородство нашего мальчика, даже несмотря на то что после игры в саду он раскраснелся, а кудри растрепались. Леонард разговаривал с мистером Донном так свободно, как будто знал его всю жизнь, пока, наконец, мистер Брэдшо не решил, что он слишком расшумелся, и не напомнил, что ребенка должно быть видно, но не слышно. С этой минуты мальчик стоял рядом с джентльменом неподвижно, как солдатик, а я смотрела на обоих и думала о том, как они красивы, каждый по-своему, и из-за этого не смогла передать Торстену даже половины предназначенных ему сообщений. Но было кое-что еще, о чем я должна тебе рассказать, хотя и не собиралась. Беседуя с Леонардом, мистер Донн достал часы на цепочке и повесил мальчику на шею. Конечно, тот очень обрадовался. Когда джентльмены собрались уходить, я велела отдать часы. Каково же было мое удивление и расстройство, когда мистер Донн сказал, что это подарок Леонарду и тот должен оставить часы у себя. Мистер Брэдшо рассердился и вместе с другим джентльменом начал возражать мистеру Донну. Я услышала слова «чересчур явно». Никогда не забуду ни гордого, упрямого взгляда мистера Донна, ни его слов: «Никому не позволю вмешиваться в свои личные дела». Он выглядел настолько раздраженным и высокомерным, что я даже не осмелилась выразить собственное мнение, а когда рассказала обо всем Торстену, он ужасно огорчился и рассердился. Заявил, что слышал о подкупе, но никогда не думал, что такое открыто произойдет в его собственном доме. Вообще выборы ему не нравятся. Действительно, городу они только вредят. Так вот, вечером Торстен отправил часы мистеру Донну с сопровождающим письмом. Леонард воспринял это так хорошо и правильно, что на ужин я намазала ему на хлеб свежую пастилу».