Ради этого он пришел в дом Бенсонов, и заплаканная Салли ответила, что ребенку плохо, очень плохо. Он спросил доктора, и доктор деловито, в нескольких словах объяснил, что у Леонарда корь. Конечно, малышу придется побороться, но он считает, что все обойдется. Энергичные дети проявляют силу во всем и ничего не делают наполовину: если болеют, то обязательно с высокой температурой, а когда выздоравливают, дом снова наполняется шумом. Поэтому, заметил доктор, он рад, что не имеет собственных детей, а значит, и неприятностей, с ними связанных. Однако, закончив монолог, доктор тяжело вздохнул, и мистер Фаркуар убедился, что городская молва права, утверждая, что самый процветающий медик Эклстона глубоко разочарован отсутствием потомства.
В то время как вокруг дома пастора жизнь била ключом, его обитатели думали лишь об одном. Салли, если не готовила для больного особую пищу, плакала. Дело в том, что меньше трех месяцев назад она увидела во сне зеленый камыш и по странной логике толкования снов решила, что таково предзнаменование смерти ребенка. Мисс Бенсон приложила массу усилий, чтобы она не поделилась своими мыслями с Руфью. Сама же Салли считала, что мать должна знать правду. Для чего же посылаются сны, если не для предупреждения? Но эти упрямые диссентеры никогда не верили в то, во что верят нормальные люди. Мисс Бенсон, в свою очередь, давно успела привыкнуть к презрительному отношению к диссентерам с высоты англиканской церкви, а потому не обращала внимания на ворчание служанки, тем более что Салли так самоотверженно ухаживала за Леонардом, словно верила, что он непременно выживет, а выздоровление зависит от ее заботы. Таким образом, главная задача мисс Бенсон заключалась в предупреждении любых бесед Салли с Руфью, словно пересказ сна смог бы утвердить мать в уверенности, что ребенок умрет.
Руфи казалось, что потеря сына станет справедливым наказанием за равнодушие к нему: к жизни и смерти, к земному и божественному, за то равнодушие, в которое позволила себе впасть после разговора с мистером Донном. Она не понимала, что подобное изнеможение – естественное последствие чрезмерного возбуждения и непосильного напряжения чувств. Единственное облегчение Руфь находила в уходе за сыном. Она испытывала почти животную ревность, если кто-то вставал между ней и ребенком. Мистер Бенсон замечал эту ревнивую подозрительность, хотя объяснения не находил. И все же ему удавалось сдерживать навязчивую доброту и заботу сестры, так что оба терпеливо и спокойно обеспечивали Руфь всем необходимым, давая возможность неотлучно находиться возле сына. Но когда мальчик пошел на поправку, мистер Бенсон авторитетно, как умел говорить при необходимости, приказал измученной матери лечь и отдохнуть, уступив место сиделки мисс Бенсон. Руфь ничего не ответила, но подчинилась, не скрывая удивления его командным тоном, прилегла рядом с сыном и долго смотрела на спокойно спавшего мальчика, пока тяжелые веки не сомкнулись. Она тоже уснула, и приснился ей пустынный берег моря, где она старалась спасти Леонарда от преследователя. Она знала, кто это, хотя и не отваживалась назвать его имя. Он настигал мальчика стремительно и упорно, подобно морскому приливу. Ноги ее казались каменными и не хотели двигаться. Внезапно возле берега огромная черная волна бросила ее к преследователю. Она успела толкнуть Леонарда к спасительному краю, но достиг ли он безопасности или, подобно ей самой, оказался во власти жуткой таинственной силы, Руфь так и не узнала, потому что в ужасе проснулась. Поначалу сон показался явью, а преследователь как будто прятался где-то рядом (в ушах стоял шум прибоя), но как только сознание вернулось, она увидела себя в безопасности милой старой комнаты, обители покоя. В углу, в маленьком, похожем на комод камине, с обеих сторон выложенном побеленными кирпичами, пылал огонь. На одном из кирпичей бормотал чайник – его постоянно держали на грани закипания на тот случай, если Леонарду понадобится кипяток. В кошмарном сне этот мирный, домашний звук превратился в грозный шум безжалостного прилива, готового схватить и утащить жертву. Мисс Бенсон тихо сидела возле камина. Было уже слишком темно, чтобы читать без свечи, и все же по потолку и верхней части стен медленно двигалось закатное солнце. А ведь ровное движение успокаивает лучше полной неподвижности. Старинные часы на лестнице монотонно бубнили свою вечную присказку, скорее подчеркивая тишину дома, чем беспокоя звуком. Лео сладко спал – совсем близко, почти в ее объятиях, вдалеке от опасного моря с человеческой формой жестокости. Сон оказался всего лишь кошмаром. Мальчик в безопасности. Она тоже. Ощущение покоя освободило напряженные нервы, сердце забилось ровно, а губы начали двигаться в такт мыслям.