– Что ты сказала, дорогая? – переспросила мисс Бенсон, заметив движение и решив, будто Руфь что-то просит. Чтобы разобрать слова, она встала, подошла и склонилась над кроватью.
– Сказала «слава Богу!» – ответила Руфь. – Даже не представляете, как я ему благодарна.
– Дорогая, мы все не устаем благодарить Господа за спасение нашего мальчика. Смотри, он просыпается! Сейчас все вместе попьем чаю.
К Леонарду вернулось прежнее отменное здоровье, но из тяжелой болезни он вышел совсем другим, повзрослевшим как по характеру, так и внешне: заметно вырос, похудел и вообще превратился из очаровательного малыша в красивого подростка, начал задумываться и задавать вопросы. Руфь с печалью проводила детство сына, когда она оставалась для него всем на свете. Увы, первые лепестки опали. Казалось, что исчезли сразу двое детей: один – младенец, а другой – чуть подросший, но непосредственный и искренний ребенок. Хотелось, чтобы оба навсегда сохранились в памяти, а не стали частью любовной гордости за нынешнего мальчика. Однако эти сожаления были мимолетными, словно тени в зеркале. Сознание вновь наполнилось миром и благодарностью, его ничуть не тревожило заметно возраставшее восхищение мистера Фаркуара, которое он методично развивал, постепенно превращая в любовь. Руфь знала, что он присылал фрукты для выздоравливавшего Леонарда, хотя не представляла, как часто заходил, чтобы справиться о здоровье мальчика, а однажды, вернувшись с занятий, узнала, что мистер Фаркуар привел маленького смирного пони, чтобы еще не окрепший ребенок мог кататься и дышать свежим воздухом. Честно говоря, исполненная материнской гордости Руфь считала внимание к Леонарду абсолютно естественным, ибо, по ее мнению, не любить его было невозможно.
Так и было на самом деле, а доказательством служило множество участливых расспросов и добрых предложений помимо тех, что исходили от мистера Фаркуара. Простые люди (отзывчивые ко всем человеческим горестям) жалели молодую вдову, чей единственный ребенок лежал едва ли не при смерти. Каждый приносил что мог: свежее яйцо, даже если у самих яиц было мало, несколько спелых груш, созревших у солнечной стены убогой хижины, при том что фрукты считались источником дохода. Некоторые просто заходили, чтобы справиться о здоровье, а одна старая больная женщина, с трудом доковыляв до часовни, помолилась и попросила Господа сохранить ребенка: слабое сердце исполнилось сочувствия и воспоминаний о том, как много лет назад жизнь покинула ее дитя – теперь ангела на небесах, казавшихся одинокой старухе родным домом.
Когда Леонард выздоровел, Руфь обошла всех доброжелателей и сердечно поблагодарила, а в хижине старой женщины долго сидела возле очага и слушала скупой, но трогательный рассказ о том, как заболел и умер ее малыш. По щекам Руфи катились слезы, однако щеки хозяйки оставались сухими: свои слезы она давно выплакала, и теперь смиренно и терпеливо ждала прихода смерти. После этой беседы Руфь привязалась к старухе, и они стали подругами, а мистер Фаркуар оказался включенным в общую благодарность, которую Руфь испытывала ко всем, кто по-доброму отнесся к ее мальчику.
После волнений и бурь осени зима прошла в глубоком покое, однако время от времени мгновенный страх заставлял Руфь вздрогнуть. Суровые осенние ветры безжалостно разметали выросшие на развалинах прошлого цветы и травы, показав, что любые поступки, даже глубоко сокрытые, имеют бесконечные последствия. При каждом случайном упоминании имени мистера Донна ей становилось страшно и едва ли не плохо. Никто из окружающих этого не замечал, однако сама Руфь с болью ощущала остановку сердца и жалела, что не может предотвратить сбой с помощью власти над чувствами. Конечно, она ни разу не напомнила о том, что настоящее имя члена парламента – Беллингем, и ни словом не обмолвилась о встрече на берегу. Глубокий стыд заставлял молчать обо всем, что происходило до рождения Леонарда. А после этого знаменательного события, словно обретя самоуважение, она начала при необходимости говорить почти по-детски открыто обо всех текущих событиях, вот только не желала упоминать о жутком призраке прошлого, время от времени восстававшем из могилы. Постоянная угроза, что призрак свободно расхаживает по свету и может в любой момент появиться, заставляла жить в неизбывном страхе. Руфь трепетала при мысли о прошлой реальности, но еще преданнее, чем прежде, надеялась на помощь всемогущего Господа – скалу в голой пустыне, где, кроме нее, ничто не давало тени.