Осень и зима с суровой погодой и темными низкими небесами вселяли в Джемайму меньше печали и чувства одиночества. Она слишком поздно обнаружила, что так долго считала мистера Фаркуара своей собственностью, что сердце отказалось бы принять потерю, если бы разум изо дня в день и час от часу не сталкивался с болезненной, но убедительной реальностью. Теперь джентльмен разговаривал с мисс Брэдшо исключительно из вежливости, больше никогда не выслушивал ее возражения и не пытался терпеливо доказать правоту своих взглядов, не использовал привычные маленькие хитрости (так нежно вспоминаемые теперь, когда они сохранились только в памяти), чтобы вывести ее из дурного настроения. А ведь теперь дурное настроение стало едва ли не обычным! Часто Джемайма проявляла угрюмое равнодушие к чувствам других – не от душевной черствости, а просто потому, что сердце окаменело и утратило способность к сочувствию. Потом, ночью, когда никто не видел, она безжалостно себя корила. Со странным, извращенным упрямством бедняжка хотела видеть и слышать только то, что подтверждало желание мистера Фаркуара жениться на миссис Денбай. С болезненным любопытством она изо дня в день стремилась узнать что-то новое об их отношениях, частично из-за того, что мучительные известия спасали сердце от мертвого равнодушия к окружающему миру.
Наступившая весна принесла все контрасты, которые только это время года способно добавить к душевной тяжести. Маленькие крылатые создания наполнили воздух радостными возгласами; несмотря на легкие ночные заморозки, цветы и травы жизнерадостно тронулись в рост. В саду дома Брэдшо вязы покрылись листвой уже к середине мая, который этом году больше походил на лето, чем большинство июней. Солнечная погода дразнила Джемайму, а необычное тепло отнимало физические силы. Она чувствовала себя очень слабой и вялой, остро ощущала, что никто из близких не замечает утраты энергии. Отец и матушка занимались множеством других дел, в то время как ее жизнь (так ей казалось) увядала. Однако на самом деле изменения не остались незамеченными: миссис Брэдшо часто с тревогой спрашивала мужа, не кажется ли ему, что Джемайма выглядит нездоровой, а его утверждения обратного, как, впрочем, и прочие утверждения, вовсе ее не убеждали. Каждое утро, еще не встав с постели, матушка думала, чем бы соблазнить дочку и какие деликатесы заказать на обед. Пробовала она и иные тонкие подходы, поскольку бурный нрав девушки не позволял прямо заговорить о ее здоровье.
Руфь тоже заметила, что Джемайма плохо выглядит, не понимала, почему бывшая подруга вдруг изменила отношение к ней, но безошибочно чувствовала, что теперь мисс Брэдшо ее презирает, хотя и не подозревала, что неприязнь постепенно перерастает едва ли не в отвращение, поскольку редко видела Джемайму во внеурочное время, да и то лишь несколько минут. И все же злоба бывшей подруги серьезно отравляла жизнь. Когда-то они пылко любили друг друга, а Руфь продолжала любить ее и сейчас, хотя научилась бояться, как мы боимся тех, чьи лица темнеют при нашем приближении, кто бросает на нас сердитые взгляды. Самое неприятное заключается в том, что причина неприязни нам неизвестна, хотя каждое слово и поступок заметно ее усиливают. Мне кажется, что подобная враждебность свойственна ревнивым людям. Она погружает ревнивца в пучину несчастья, потому что не позволяет освободиться от тяжких мыслей. И все же порой очевидность плохого отношения Джемаймы делала Руфь несчастной. В мае ее посетила, наконец, догадка, которую она старалась заглушить: что мистер Фаркуар проникся к ней нежными чувствами. Это осознание вызвало острое раздражение и заставило с укоризной напомнить себе, что следовало предвидеть такую возможность. Руфь делала все, чтобы задушить подозрение, утопить в забвении, уморить голодом пренебрежения, но все было напрасно. Очевидность не просто огорчала, но и доставляла боль.