– Как давно произошла вся эта история?
– Подождите, сейчас посчитаю. Дело было еще до моего замужества. Замужем я была три года, а дорогой Пирсон умер пять лет назад. Получается, что этим летом будет девять лет. Пожалуй, красные розы больше подойдут к цвету вашего лица, чем эти лилии, – заметив, что клиентка крутит шляпку на руке, хотя совсем ее не видит и о ней не думает, сказала модистка.
– Благодарю. Очень мило, но шляпа мне не нужна. Спасибо, что уделили мне время.
Коротко поклонившись, мисс Брэдшо покинула озадаченную модистку, выбежала из мастерской и быстро, с откуда-то вдруг взявшейся энергией зашагала по оживленной улице, но тут же, будто о чем-то вспомнив, развернулась и почти бегом направилась обратно – туда, откуда только что ушла.
– Передумала! – заявила, едва переступив порог, Джемайма. – Куплю шляпу. Сколько она стоит?
– Позвольте все-таки заменить цветы. Дело минутное, но сами увидите, что розы вам больше к лицу. В любом случае шляпка чудесная, – заметила миссис Пирсон, любуясь своим творением.
– Ах, какая разница? Впрочем, пожалуй, розы действительно лучше.
Взволнованная и явно с трудом сдерживавшая нетерпение, как показалось миссис Пирсон, клиентка наблюдала, как модистка умело и быстро меняет цветы.
– Кстати, – проговорила Джемайма, увидев, что работа подходит к концу и больше нельзя откладывать то, ради чего вернулась. – Не думаю, что папе понравится связь фамилии Денбай с той историей, что вы мне рассказали.
– Ради всего святого, мэм! Я слишком уважаю все ваше семейство, чтобы сделать что-нибудь подобное! Конечно, знаю, мэм, что не пристало подозревать леди в сходстве с той, что известна непристойным поведением.
– Я попросила бы вас вообще нигде не упоминать о каком-то сходстве, – подчеркнула Джемайма. – Ни с кем. Больше никому не рассказывайте то, что поведали мне.
– Право, мэм, даже не подумала бы о чем-то подобном! Мой бедный муж смог бы подтвердить, что, когда есть что скрывать, я умею молчать.
– Ах, миссис Пирсон! – воскликнула Джемайма. – Здесь нечего скрывать, просто не надо об этом говорить.
– Ни за что не произнесу ни слова, мэм, можете не сомневаться.
На этот раз, выйдя из салона, Джемайма направилась не домой, а за город, в холмистое предместье. Она смутно вспомнила, как утром сестры спрашивали матушку, нельзя ли пригласить на чай миссис Денбай и Леонарда. Как же она сможет смотреть на Руфь, почти не сомневаясь, что она и есть та порочная девица?
День добрался только до середины: в старомодном Эклстоне жизнь начиналась рано. С запада медленно плыли пушистые белые облака. Долину покрывали тонкие подвижные тени, а легкий западный ветер бережно играл высокой, ожидавшей сенокоса травой. Джемайма зашла на один из лугов возле поднимавшейся на холм дороги. Потрясение оказалось слишком сильным. Ныряльщик, готовый погрузиться в пучину, где обитает отвратительное чудовище, вряд ли испытал бы такой ужас, какой испытывала сейчас Джемайма. Еще пару часов назад (в ее представлении – всего мгновение) она не могла даже вообразить, что воочию увидит грешника. Речь не шла об убеждении, но все же она не сомневалась, что семейные устои и религиозные обстоятельства жизни защитят и оградят от непосредственного столкновения с пороком. Не будучи ханжой в оценке собственных поступков, она таила в душе фарисейский страх перед мытарями и грешниками. Ею владела детская трусость – та трусость, которая подсказывает скорее закрыть глаза на объект ужаса, чем храбро признать его существование. Отчасти такое отношение вызвали часто повторяемые нотации отца. Он четко разделял человечество на две группы: к одной, по милости Господа, принадлежал он сам с чадами и домочадцами, вторая группа состояла из тех, кто остро нуждался в реформировании; следовало направить на их исправление всю силу собственной морали – с увещеваниями, указаниями и наставлениями. В этом виделся долг, который следовало исполнить, но с очень малой долей надежды и веры, которые составляют живительный дух. Джемайма восставала против суровых отцовских взглядов, однако постоянное повторение не могло пройти бесследно: она смотрела на тех, кто оступился, с бесконечным физическим отвращением, вместо того чтобы воспринимать их с основанным на мудрости любви христианским сочувствием.
И вот теперь она увидела в ближайшем окружении особу – едва ли не родственницу, – запятнанную самым отвратительным для женской скромности грехом и к тому же сумевшую скрыть позор. Мысль о новой встрече с Руфью претила. Хотелось, чтобы гувернантка оказалась где-нибудь далеко-далеко, чтобы больше ее не видеть и ничего о ней не слышать, совсем забыть и никогда не вспоминать, что и такое встречается в этом солнечном, ярком, наполненном песнями жаворонков мире – под голубым небом, на сенокосном лугу, где она лежала жарким июньским днем. Щеки пылали румянцем, но крепко сжатые губы оставались бледными, а в глазах застыла тяжелая, злая печаль.