Была суббота, и крестьяне в этой части Англии заканчивали работу на час раньше. Так Джемайма поняла, что пора возвращаться домой. В последнее время она до такой степени уставала от конфликтов с собой, что старалась избегать любых упреков, вопросов и объяснений, а потому значительно точнее, чем в счастливые дни, соблюдала семейный распорядок. Но как же отчаянно сердце ненавидело весь мир! Как не хотелось встречаться с Руфью! Кому же тогда вообще можно доверять, если спокойная, скромная, деликатная, полная достоинства Руфь таила страшный грех?
По дороге домой вспомнился мистер Фаркуар. То обстоятельство, что до этой минуты он оставался в забвении, лишь доказывало мощь потрясения. А вместе с мыслью о джентльмене возникло первое милосердное чувство к Руфи. Этого не случилось бы, если бы в ревнивом сознании Джемаймы возникло подозрение, что Руфь как-то пыталась привлечь его внимание – взглядом, словом или интонацией. Вспоминая их общение, Джемайма была вынуждена признать, как просто и безыскусно Руфь держалась с мистером Фаркуаром. В ее манере не просто отсутствовало кокетство, но в течение долгого времени сквозило простое неведение. А когда, наконец, она осознала состояние его чувств, то повела себя со спокойным достоинством: не испуганно, не эмоционально и даже не робко, а просто и естественно. Джемайме лишь оставалось признать ее манеры искренними и честными. Здесь и сейчас не существовало даже тени лицемерия. И все же когда-то, где-то, кем-то была сотворена, а может быть, и произнесена та ложь, благодаря которой все приняли Руфь за очаровательную молодую вдову, какой она предстала. Могли ли знать правду мистер и мисс Бенсон? Неужели они приняли участие в обмане? Плохо зная свет, чтобы понять, насколько сильным оказалось искушение поступить именно так, чтобы дать Руфи шанс на жизнь, Джемайма не могла поверить в способность Бенсонов к сознательной лжи. Но тогда сама Руфь представала насквозь лицемерной особой, способной годами жить в доме и семье Бенсон, храня разъедающую сердце тайну! Кто же прав? Кто неправ? Кто добродетелен и чист? И вообще, найдется ли на свете такой человек? В сознании Джемаймы закачались основы мироздания.
А что, если вся эта история ошибочна? Что, если могла существовать другая Руфь Хилтон? Джемайма снова перебрала в уме все подробности. Нет, невозможно. Раньше миссис Денбай носила фамилию Хилтон, как-то вскользь упомянула, что жила в Фордеме, незадолго до приезда в Эклстон побывала в Уэльсе. Сомневаться не приходилось. Помимо боли и ужаса открытия родилось ощущение власти над Руфью, но оно не принесло облегчения, а лишь усилило сожаление о недавнем невежестве, поэтому домой Джемайма вернулась с такой мучительной головной болью, что была вынуждена сразу лечь в постель.
– Покой, мамочка, только покой – вот и все, что мне сейчас нужно! – ответила она на участливые расспросы доброй миссис Брэдшо и осталась в своей тихой полутемной комнате.
Ставни тихо качались на легком ветерке, впуская в окно шелест листвы, уютное воркование дрозда и далекий шум городской жизни.
Ревность испарилась в неизвестном направлении. Джемайма могла презирать и даже ненавидеть Руфь, но точно знала, что ревновать больше неспособна. В гордой невинности она почти стыдилась недавнего чувства. Разве сможет мистер Фаркуар усомниться в выборе между ней и… Нет, она даже в мыслях не могла назвать Руфь так, как та того заслуживала. И все же он мог никогда не узнать правды – настолько искусно подавала себя соперница. Ах, если бы Господь послал луч света, способный показать, что на предательской земле правда, а что ложь! Могло случиться так (прежде чем горе ожесточило Джемайму, она верила в такую возможность), что Руфь прошла долгий путь покаяния и вернулась к некоему подобию чистоты. Одному Богу ведомо! Если нынешняя добродетель реальна, если после тяжкого восхождения на вершину другая женщина сбросит ее вниз злым, несдержанным языком, это будет нестерпимо жестоко! И все же если где-то существовал обман, если Руфь… Нет! Этого Джемайма в своей благородной чистоте допустить не могла. Какой бы ни была прежде, сейчас Руфь заслуживает уважения. Из этого вовсе не следовало, что Джемайма должна вечно хранить секрет. Она сомневалась в своей сдержанности, особенно если, вернувшись домой, мистер Фаркуар продолжит оказывать миссис Денбай знаки внимания, а та хотя бы в малейшей степени его поощрит. Судя по характеру Руфи, это невозможно. Впрочем, что можно считать невозможным после такого открытия? Оставалось лишь ждать и наблюдать. Как бы то ни было, а отныне Руфь всецело в ее власти. Странным образом уверенность в собственных силах вызвала в душе жалость и даже желание защитить. Ужас перед свершенным грехом не пропал, но чем больше Джемайма думала о пережитом грешницей, тем яснее осознавала жестокость возвращения в прошлое. И все же ради безопасности сестер придется не спускать с Руфи глаз. Ради своей любви она была обречена на постоянное наблюдение, однако сейчас испытывала слишком острое потрясение, чтобы осознать силу чувства, в то время как семейный долг казался единственной надежной опорой. После долгих раздумий Джемайма пришла к выводу, что сейчас не время вмешиваться в жизнь Руфи.