Утро выдалось ясным и сияющим. Как кто-то сказал, облаков оказалось достаточно, чтобы легкими тенями пролетать над золотистыми полями и украшать долину. Выход назначили на двенадцать, когда закончатся уроки: Леонарда – с мистером Бенсоном, и девочек с учителями. Руфь сняла шляпку, с обычной аккуратностью сложила шаль и убрала вещи в угол комнаты, чтобы забрать перед выходом. Утренняя работа шла своим чередом, и она старалась не думать об удовольствии, которого всегда ожидала от долгой пешей прогулки. Впрочем, это не мешало проявлять достаточного сочувствия, чтобы девочки то и дело выражали свою любовь. Все вокруг казалось им прекрасным, начиная с дрожавшей тени листьев девичьего винограда на стене и заканчивая каплями еще не высохшей на паутине росы. Часы пробили одиннадцать. Учитель латыни закончил урок и ушел, по дороге вспоминая сияювшие лица учениц и раздумывая о том, что только дети могут получать удовольствие от чтения и перевода античных текстов.
– Давайте постараемся следующий час провести спокойно, – предложила Руфь.
Мери крепко обняла ее и поцеловала.
Девочки занялись рукоделием, а миссис Денбай начала читать вслух. В комнату врывался солнечный свет, и время от времени все трое посматривали друг на друга в счастливом предвкушении.
Джемайма вошла якобы за книгой, но на самом деле в очередном приступе того неистребимого беспокойства, которое овладело ею после возвращения мистера Фаркуара. Она остановилась в алькове перед книжным шкафом и принялась медленно, лениво разглядывать корешки в надежде что-нибудь выбрать. В присутствии мисс Брэдшо голос Руфи утратил безмятежность, а взгляд стал темнее и тревожнее. Она пыталась решить, можно ли пригласить Джемайму присоединиться к экспедиции. Еще полтора года назад такой вопрос даже не возник бы, она просто уговорила бы подругу, но сейчас побоялась даже предположить. Каждое слово или действие воспринималось неправильно и обостряло как прежнюю антипатию, так и новое презрение со стороны мисс Брэдшо. Вот в такую минуту в классную комнату и вошел хозяин. Его появление – да и вообще присутствие дома в неурочный час – показалось настолько неожиданным, что чтение сразу прекратилось. Все четверо взглянули на него вопросительно, словно ожидая объяснений.
Лицо мистера Брэдшо потемнело от волнения.
– Мери и Элизабет, немедленно выйдите из комнаты. Не медлите, не собирайте вещи, просто уйдите! – приказал отец дрожавшим от гнева голосом, и дочери подчинились без единого слова.
Закрывшее солнце облако погрузило недавно радостную комнату в холодный мрак, однако тут же выровняло освещение и открыло взгляду фигуру Джемаймы.
– Ты тоже немедленно выйди! – приказал отец.
– Но почему, папа? – спросила девушка со странным для нее самой упрямством, вызванным кипевшей под неподвижной оболочкой жизнью и находившей выход в сопротивлении мрачной страстью.
Не сделав ни шага, она лишь обернулась, чтобы посмотреть на отца и на Руфь, которая стояла, трепеща от страха перед пропастью. Ни спокойная чистая жизнь, ни глубокое молчание не могли стереть прошлого даже в душе. Давний грех не утонул в морской пучине, но в эту минуту, когда водная гладь казалась безмятежной и бескрайней, он восстал во всем черном ужасе и посмотрел в лицо пустыми глазницами. Кровь прилила к голове и создала в ушах шум кипящей воды, отчего первые слова мистера Брэдшо не проникли в сознание. Впрочем, понять его было нелегко: в припадке гнева он говорил невнятно и резко. Но ей и не нужно было ничего слышать, она и так все знала. Руфь осталась стоять в той же позе, в которой встретила хозяина, бессловесная и беспомощная. Когда способность слышать вернулась (как будто звуки приблизились и стали более отчетливыми), мистер Брэдшо говорил:
– Если существует на свете грех, который я презираю и ненавижу всей душой, то это распутство. Оно включает все остальные грехи. Вы явились к нам лживо и лицемерно, обманув всех. Верю, что Бенсон не знал правды. Ради него самого хочу верить. А если он допустил вас в мой дом обманом, то благодеяние за счет других дорого ему обойдется. Вы… Весь Эклстон только и делает, что обсуждает ваш разврат!