– Значит, она не обедала?
– Здесь во всяком случае нет, а насчет других мест сказать не могу.
– А где Леонард?
– Откуда мне знать? Думаю, там же, где и его матушка, а мне хватает своих дел, за другими следить некогда.
Она сердито продолжила уборку, а мистер Бенсон, немного помолчав, заговорил снова:
– Салли, хотелось бы выпить чаю. Приготовь, пожалуйста, как можно скорее. И еще тост. Вернусь через десять минут.
Услышав в голосе что-то необычное, служанка впервые взглянула на господина.
– Что это такое с вами? Почему выглядите таким мрачным и серым? Уверена, что измучились, занимаясь какой-то ерундой! Как я надеялась, что с возрастом поумнеете! Конечно, сейчас же приготовлю чай!
Оставив тираду без ответа, мистер Бенсон пошел искать Леонарда в надежде, что присутствие сына вернет матери самообладание. Открыл дверь в гостиную, заглянул, никого не увидел, но в следующее мгновение услышал глубокий судорожный вздох, пошел на звук и увидел крепко спавшего на полу мальчика. Лицо его распухло от бурных рыданий.
«Бедное дитя! Вот о чем она говорила, – подумал мистер Бенсон. – Он уже тоже получил свою порцию горя. Нет! Не надо его будить!»
В кабинет он вернулся один. Откинув голову и закрыв глаза, Руфь сидела там, куда ее посадили, но при появлении пастора тут же вскочила и проговорила в спешке:
– Надо идти!
– Нет, Руфь, не надо никуда идти. Не надо нас оставлять. Мы без вас не обойдемся: слишком глубоко любим.
– Любите меня! – задумчиво повторила она, и глаза ее медленно наполнились слезами.
Мистер Бенсон счел знак хорошим и осмелился продолжить:
– Да, Руфь. Вы сама это знаете. Возможно, сейчас сознание переполнено другими мыслями, но знаете, что мы вас любим и ничто не сможет убить нашу любовь. Даже не думайте о том, чтобы нас покинуть. Да и не подумали бы, если бы не тяжелое состояние.
– Вы знаете, что произошло? – тихим хриплым голосом спросила Руфь.
– Все знаю, – ответил мистер Бенсон. – Но для нас ничего не изменилось. С какой стати?
– Ах, неужели вы не поняли, что мой позор раскрыт? – разрыдавшись, воскликнула Руфь. – Теперь я должна покинуть вас и сына, чтобы избавить от стыда!
– Ни в коем случае! Покинуть Леонарда вы не имеете права. Да и куда пойдете?
– В Хелмсби. Сердце мое разбито, но я должна уйти ради сына. Уверена, что так нужно, – она неудержимо плакала, но мистер Бенсон верил, что слезы принесут облегчение разуму. – Да, сердце разбито, но мне нужно уйти.
– Посидите здесь еще немного, – попросил пастор и пошел на кухню, откуда вскоре вернулся с чашкой чая и тостом, не сказав Салли, кому предназначено легкое угощение. – Выпейте! – потребовал он таким тоном, каким ребенка заставляют принять лекарство. – И съешьте тост.
Руфь схватила чашку и лихорадочно осушила, однако первый же кусок тоста встал поперек горла.
– Не могу, – призналась она, послушно повторив попытку, но в итоге отложила хлеб. В голосе послышались прежние интонации, она вновь заговорила мягко и ровно, а не тем резким, пронзительным голосом, который звучал поначалу.
Мистер Бенсон сел рядом.
– Ну а теперь нам пора немного побеседовать. Хочу понять, в чем заключался ваш план. Где находится Хелмсби и почему вы решили ехать именно туда?
– Это то место, где жила моя матушка, – ответила Руфь. – Да, жила до того, как вышла замуж за отца. А ее везде очень любили. Вот я и подумала, что, может быть, ради ее памяти кто-нибудь даст мне работу. Собиралась сразу открыть правду, – потупив взор, добавила она, – но все же надеялась, что кто-нибудь сжалится. Готова делать что угодно, я многое умею. – Она внезапно подняла глаза. – Могу полоть грядки, если не захотят пустить в дом. Но, может, кто-нибудь ради матушки… О, милая, дорогая мама! Знаешь ли, где я и что я? – Руфь снова бурно разрыдалась.
Сердце мистера Бенсона разрывалось от жалости, но он заговорил властно и даже строго:
– Руфь! Ведите себя тихо и спокойно. Не могу выносить истерик. Выслушайте меня. Мысль о Хелмсби оказалась бы хорошей, если бы было правильно покинуть Эклстон, но не думаю, что это так. Уверен, что разлука с Леонардом ляжет на вашу совесть тяжким грехом. Вы не вправе разорвать ту связь, которой вас соединил Господь.
– Но ведь если я останусь здесь, все будут помнить о позоре его рождения, а если исчезну, смогут забыть…
– Или не смогут. Если уедете, мальчик опечалится и заболеет. А вы – та, кого Бог наградил даром утешения и нежным терпением в уходе, – бросите ребенка на чужих людей. Да, знаю! Но при всей нашей любви мы все-таки остаемся посторонними, особенно в сравнении с матерью. Мальчик может обратиться к греху, и тогда потребуется долготерпение и спокойное родительское участие. А где будете вы? Никакой ужас перед стыдом – не только своим, но даже его – не дает права отказаться от ответственности.