– Конечно, дорогая. Это ваш дочерний долг. А мы прекрасно знаем, как вы к нам относитесь.
– Но если бы я могла сделать что-нибудь хорошее, если бы принесла кому-то из вас пользу или утешение, особенно Руфи, то непременно бы пришла, даже несмотря на долг, – заверила она, спеша предотвратить запрет со стороны мистера Бенсона. – Нет, я ничего не боюсь! Не приду до тех пор, пока не узнаю, что смогу принести пользу. Время от времени слышу кое-что о вас от Салли, иначе не выдержала бы такую долгую разлуку… Мистер Бенсон, – добавила Джемайма, густо покраснев, – честно говоря, считаю, что в случае с бедной Руфью вы поступили совершенно верно.
– Но только не в отношении лжи, дорогая.
– Вполне вероятно. Но об этом я не думала – много думала о несчастье Руфи. Понятно, что когда все вокруг твердят только об этом, то не думать невозможно. А потом задумалась о себе, о том, какова я сама. Имея отца, мать, внимательных друзей, я вряд ли окажусь в положении Руфи. Но, мистер Бенсон! – Впервые с начала своей речи Джемайма подняла полные слез глаза. – Если бы вы знали все, что я передумала и перечувствовала за последний год, то увидели бы, как поддавалась каждому искушению. Во мне нет ни капли добродетели и силы, поэтому вполне могла бы стать такой же, как Руфь, и даже намного хуже, потому что по природе более упрямая и страстная. Тем глубже я вас люблю и горячее благодарю за все, что вы для нее сделали! Скажете ли прямо и искренне, как и чем могу помочь? Если пообещаете, то не стану нарушать папин запрет, а если нет, нарушу и приду к вам сегодня же, во второй половине дня. Не забудьте, я вам верю! – заключила она сорвавшимся голосом, но, собравшись с силами, начала расспрашивать о Леонарде. – Он наверняка что-то слышал. Переживает?
– Глубоко страдает, – ответил мистер Бенсон, и Джемайма, грустно покачав головой, заметила сочувственно:
– На его долю выпало тяжелое испытание.
– Очень тяжелое, – ответил мистер Бенсон.
Состояние Леонарда и правда вызывало серьезную тревогу. Здоровье мальчика пошатнулось, он постоянно разговаривал во сне, причем по обрывкам фраз не составляло труда догадаться, что сын сражается за мать против враждебного мира, а потом вдруг он начинал плакать и произносить слова позора, которых не должен был знать. Днем держался спокойно и серьезно, но почти перестал есть и выходить на улицу – очевидно, опасался, что на него станут показывать пальцем. В глубине души каждый из членов семьи мечтал дать ребенку возможность отправиться в путешествие, но где же взять необходимые деньги?
Настроение Леонарда то и дело менялось. Порой он держался с матерью грубо, а потом испытывал глубокое, страстное раскаяние. Однажды, заметив отчаяние Руфи при очередной дерзкой выходке сына, мистер Бенсон потерял терпение (точнее говоря, понял, что мальчику нужна более твердая рука), но, едва услышав о решении пастора, Руфь взмолилась:
– Пожалуйста, отнеситесь к Леонарду сочувственно. Я заслужила его гнев, и только мне дано вернуть его любовь и уважение. Ничего не боюсь. Сын, когда увидит, что я искренне стараюсь поступать правильно, снова меня полюбит.
Губы ее дрожали, а лицо то бледнело, то покрывалось лихорадочным румянцем, поэтому мистер Бенсон хранил молчание, позволяя ей высказаться. Было радостно видеть интуицию, с которой мать проникала в глубину сердца сына, чтобы в нужную минуту успокоить и поддержать. Ее забота не знала усталости и мысли о себе, иначе Руфь то и дело отворачивалась бы, чтобы выплакать скрытые от всего мира слезы. Она верила и знала, что мальчик по-прежнему остается любящим сыном – даже несмотря на холодность и угрюмое молчание. Мистер Бенсон не мог не восхищаться тонкостью, с которой мать приучала Леонарда исполнять высший закон и в каждом действии признавать долг. Увидев это, мистер Бенсон убедился в неизбежности добра и признания мальчиком бесконечной материнской любви – признания тем более полного, что сама Руфь ни в малейшей степени его не торопила, а молча признавала силу обстоятельств, на время заставивших забыть о сердечной близости. Постепенно раскаяние Леонарда в грубом отношении к матушке – впрочем, то и дело сменявшемся приступами бурной любви, – приняло форму уравновешенного сожаления, и впредь он старался вести себя в рамках приличия. И все же сердечная рана продолжала кровоточить: мальчик отказывался выходить на улицу и вообще держался печальнее и серьезнее, чем пристало ребенку его возраста. Таковы были неизбежные последствия трагедии. Руфи оставалось только терпеть и тайно, обливаясь слезами, молиться о ниспослании силы.