– Надеюсь, Уолтер, я вас не обидела?
Он обернулся – лицо его сияло. Щеки Джемаймы стали ярче алой розы, а взгляд сосредоточился на ковре.
Спустя полчаса влюбленные еще сидели, когда она спросила:
– Вы ведь не запретите мне навещать Руфь, правда? Потому что в ином случае должна заранее предупредить, что ослушаюсь.
При скрытой в этих словах мысли его рука еще нежнее и крепче обняла ее талию: значит, наступит день, когда он получит право руководить ее поступками.
– Скажите честно, – спросил мистер Фаркуар, – какой долей доброго отношения ко мне в этот счастливый час я обязан желанию получить больше свободы в роли жены, чем в роли дочери?
Джемайма почти обрадовалась: оказывается, Уолтер решил, будто бы, чтобы принять предложение, одной любви недостаточно, требовался дополнительный мотив. Она постоянно тревожилась, что не сумела скрыть свое глубокое, страстное чувство, но сейчас не испытывала ничего, кроме чистого счастья. Немного помолчав, она ответила:
– Вряд ли вам известно, какую верность я хранила с тех самых пор, как однажды в детстве вы привезли из Лондона фисташковое печенье. Тогда я была еще совсем маленькой.
– И все же ваша верность не превосходила моей, – возразил мистер Фаркуар, ибо чувство к Руфи уже бесследно стерлось из памяти и он казался себе образцом постоянства. – А ведь вы изрядно испытывали терпение! Были такой вредной девочкой!
Джемайма вздохнула, подумав, как мало заслуживала нынешнего счастья, и вспомнив дурные мысли, бушевавшие в сознании в то время (она-то прекрасно его помнила), когда Руфь получила отвергнутое ревнивой соперницей внимание.
– Могу ли поговорить с вашим отцом, Джемайма?
– Нет!
По какой-то странной фантазии или непонятной причине хотелось сохранить помолвку в тайне и уклониться от неизбежных поздравлений. Джемайму пугал отцовский взгляд на ее брак как на удачную передачу дочери в руки достойного человека и делового партнера, отчего капитал сохранится в семье. Еще более неприятным казался шумный восторг Ричарда от того, что сестре удалось поймать столь выгодного жениха. Хотелось поделиться радостью только с простосердечной матушкой. Джемайма знала, что искренние поздравления миссис Брэдшо не причинят вреда, хотя, возможно, и не передадут всю полноту материнской любви. Но существовала одна серьезная трудность: все, что узнавала жена, немедленно становилось достоянием мужа, поэтому пока приходилось радоваться счастью в одиночестве. Почему-то больше всего хотелось услышать поздравления Руфи, но первое сообщение о столь важном событии должно было исходить из родительских уст. Джемайма ограничила поведение мистера Фаркуара очень строгими рамками и больше с ним не соглашалась и даже открыто спорила, но сердце постоянно согревалось тайным чувством взаимопонимания.
Полагаю, что для полноты и безупречности любви общность взглядов необходима не всегда и даже нечасто.
После «открытия Руфи», как называл событие мистер Брэдшо, он больше не мог довериться ни одной гувернантке, поэтому после Рождества Мери и Элизабет уехали в школу, а их место в семье занял – пусть и неудачно – Ричард Брэдшо, который вернулся из Лондона и был принят в фирму отца в качестве младшего партнера.
Глава 29
Салли забирает деньги из банка
Переданный в предшествующей главе разговор между мистером Фаркуаром и Джемаймой состоялся примерно через год после увольнения Руфи. Год, полный мелких событий и изменений для семейства Брэдшо, оказался особенно долгим и монотонным для другого дома. Недостатка в мире и спокойствии не ощущалось. Пожалуй, того и другого было больше, чем в предыдущие годы, когда всеми владело молчаливое сознание обмана, и даже в самые благополучные моменты вдруг проскальзывал страх перед раскрытием тайны. А теперь, как трогательно пел пастушок в «Путешествии Пилигрима в Небесную Страну» Джона Беньяна, «тот, кто внизу, не боится упасть».
И все же покой дома при часовне напоминал неподвижность серого осеннего дня, когда на небе не видно солнца, а землю закрывают тучи, словно давая глазам отдых от летнего сияния. Монотонность жизни нарушали лишь редкие события, да и те, что случались, по большей части оказывались неприятными. Они заключались в робких и напрасных попытках Руфи найти работу, в непостоянстве настроения и здоровья Леонарда, в усилении поразившей Салли глухоты, в окончательном, не поддававшемся ремонту износу ковра в гостиной, на замену которого не было денег. В конце концов его жизнерадостно заменили каминным ковриком, который Руфь смастерила из обрезков тканей. Но больше всего мистера Бенсона огорчало отступничество последовавших за мистером Брэдшо членов конгрегации. Разумеется, освободившиеся места немедленно заполнились бедняками, и все же было грустно видеть, как люди, ради которых он много лет честно трудился и о которых постоянно думал, ушли не простившись. Пастор не удивлялся отступничеству, он даже считал правильным, что ушедшие ищут духовной помощи в другом месте, ведь, совершив ошибку, он потерял право на наставление. Хотелось лишь, чтобы намерение было высказано открыто и прямо. Однако с теми, кого Господь ему оставил, мистер Бенсон работал так же добросовестно, как прежде. Он чувствовал, как дает себя знать возраст, хотя никогда об этом не говорил и не проявлял слабости, больше того – считал необходимым трудиться еще прилежнее. Чувствовать себя стариком заставляли не столько годы – ему исполнилось всего лишь шестьдесят, и многие мужчины в этом возрасте полны сил и здоровья, – скорее, на моральное и физическое самочувствие влияла полученная в детстве травма позвоночника. По мнению некоторых, именно этот недостаток вызвал болезненное состояние совести. Впрочем, после разрыва с мистером Брэдшо пастор заметно изменился: стал намного проще и тверже в общении, чем в предыдущие годы, когда держался неуверенно и проявлял склонность скорее к раздумью, чем к действию. Единственное светлое событие этого серого года произошло благодаря Салли. По ее словам, с возрастом она стала более привязчивой, но осознание этого качества порадовало и утешило домашних, поскольку научило служанку ценить терпение и доброе к ней отношение. Несмотря на почти полную глухоту, она хотела знать, что происходит в семье, и ничего, что даже малозначительные частные подробности приходилось ей кричать на ухо. Удивительно, однако, что она прекрасно воспринимала речь Леонарда. Старая служанка слышала звонкий, словно колокольчик, голос мальчика даже тогда, когда остальные домочадцы оставались в неведении. Больше того, порой слух внезапно возвращался, и тогда Салли улавливала каждое слово и каждый звук, особенно когда они не предназначались для посторонних ушей. В такие минуты привычные попытки обращаться на повышенных тонах смертельно ее оскорбляли. Однажды негодование из-за подозрения в глухоте вызвало на лице Леонарда редкую улыбку, и Салли воскликнула: