Руфь молчала и потому еще острее тосковала по Джемайме. То и дело вспоминая ужасный разговор с мистером Брэдшо, она с болью сознавала, что так и не поблагодарила подругу за благородную, бесстрашную защиту. В минуту агонии участие прошло почти незамеченным, но сейчас, успокоившись, она понимала, что ни словом, ни взглядом не выразила признательности за поддержку. Мистер Бенсон не рассказал о своей встрече с мисс Брэдшо, а потому надежды на возобновление отношений не существовало. Впрочем, странно, как разделенные обидой, но прежде дружные семьи могут продолжать жить по соседству, не общаясь между собой.
Единственная надежда Руфи заключалась в Леонарде. Она устала от напрасных поисков работы, которая всякий раз оказывалась недостижимой. Несмотря на бесконечное терпение, она глубоко страдала. Чувствовала силы трудиться и зарабатывать на жизнь, но все вокруг либо игнорировали ее, либо грубо отталкивали. А вот сын, напротив, демонстрировал некоторый прогресс. Трудно сказать, что, подобно другим мальчикам, Леонард мог продолжать счастливо взрослеть и щедро развиваться, спокойно и радостно переходя от детства к отрочеству, а затем к юности. В настоящее время характер Леонарда не отличался гармонией. Подобно многим подросткам он постоянно задумывался и чего-то стеснялся, заранее планировал самые простые действия, чтобы избежать последствий, которых боялся. Матушка не могла передать сыну силу, так как и сама по сей день старалась избегать враждебных замечаний, но Леонард стал проявлять прежнюю нежность: оставаясь с мамой наедине, позволял себе обнять и поцеловать ее без видимого на то повода, – хотя если рядом был кто-то еще, держался холодно и равнодушно. Положительной чертой его характера стал внутренний закон – вдумчивое отношение к собственным поступкам. В беседах с мистером Бенсоном Леонард часто касался давным-давно решенных миром вопросов этики, но не думаю, что он когда-нибудь рассуждал на эти темы с матушкой. Восхитительное терпение и покорность Руфи получили заслуженную награду. Тихая набожность, терпеливое принятие отказа в желаниях, позор, в котором приходилось существовать, в то время как другие, менее достойные, трудились, – все это поначалу озадачивало и даже сердило сына, однако со временем начало вызывать уважение. Леонард стал с гордым смирением внимать словам матушки, а она мягко, настойчиво подводила его к Богу.
Как и следовало ожидать, крепким здоровьем Леонард не отличался: спал беспокойно, разговаривал и стонал во сне, аппетит у него часто отсутствовал, во многом из-за того, что играм на воздухе мальчик предпочитал сидение за уроками. К счастью, благодаря усердной доброте мистера Фаркуара и спокойному, но твердому влиянию матушки этот противоестественный симптом постепенно слабел. Помимо Руфи, значительное влияние на Леонарда оказывала Салли, но в то же время он нежно любил мистера и мисс Бенсон, хотя открыто чувств не проявлял. Детство его проходило трудно, и Руфь это чувствовала. Как правило, дети жизнерадостно воспринимают бедность и материальные лишения – Леонарду же, помимо этого, пришлось терпеть позор не только собственный, но и самого близкого человека на свете. Испытываемый стыд лишал мальчика бойкости и естественной подростковой радости, причем до такой степени, которой не способны достичь ни жизнь впроголодь, ни отсутствие комфорта.
Так прошло два года – два долгих, лишенных событий года. И вот вскоре должно было произойти нечто такое, что могло тронуть сердца всех обитателей дома при часовне, хотя они сами и оставались в стороне: в августе должна была состояться свадьба Джемаймы, и даже была назначена точная дата. Венчание было назначено на четырнадцатое число.
Вечером тринадцатого августа Руфь сидела одна в гостиной и смотрела на сгущавшиеся в палисаднике тени. Глаза ее медленно наполнялись слезами, но не от сознания собственной изоляции от радостной суеты завтрашнего события, а от сочувствия мистеру и мисс Бенсон, оказавшихся исключенными из круга давних друзей.