Здесь Джемайма и нашла подругу ноябрьским вечером, вторым после возвращения с континента. Они с мистером Фаркуаром навестили Бенсонов и провели некоторое время в доме при часовне, а теперь Джемайма прибежала на пять минут, чтобы повидаться с Руфью и вернуться к мужу, пока не окончательно стемнело. Подругу она застала сидевшей на низенькой скамеечке возле очага, в котором горело несколько небольших поленьев. Света, однако, хватало, чтобы читать, что Руфь и делала. На коленях у нее лежала Библия, откуда, пока больная не уснула, она читала отрывки вслух. Джемайма вызвала ее на улицу, и сейчас подруги беседовали возле открытой двери, чтобы Энн оставалась в поле зрения, если вдруг проснется.
– Не могу задерживаться надолго, но должна была тебя повидать. Пусть Леонард придет к нам, посмотрит наши покупки и послушает рассказы о немецких приключениях. Отпустишь его завтра?
– Да, спасибо. Ах, Джемайма! Появились кое-какие новости. Еще никому не говорила. Мистер Уинн (это приходской врач) спросил, не соглашусь ли работать сиделкой. Считает, что сможет найти мне пациентов. Знаешь, и я счастлива!
– Ты – сиделка? – удивленно воскликнула Джемайма, при свете луны бросив взгляд на изящную гибкую фигуру и лицо с тонкими чертами. – Дорогая, вряд ли ты для этого подходишь!
– Правда? – разочарованно спросила Руфь. – А по-моему, вполне подхожу. Во всяком случае, скоро подойду. С радостью стану помогать больным и беспомощным, я глубоко им сочувствую. А еще у меня легкая рука, что тоже очень важно. Постараюсь быть внимательной и терпеливой. Мистер Уинн сам предложил.
– Но я вовсе не в этом смысле сказала, что не подходишь, просто ты достойна значительно большего. У тебя же образование намного лучше моего!
– Но если никто не хочет брать меня в учителя? Кажется, ты говоришь об этом. К тому же, мне кажется, что и хорошей сиделке нужно образование.
– Конечно! Например, знание латыни, – с иронией добавила Джемайма, назвав первое пришедшее на ум достижение Руфи.
– Ну да! – с улыбкой ответила та. – По крайней мере смогу читать рецепты.
– Что докторам совсем не понравится.
– И все же вряд ли можно утверждать, что какое-то знание помешает или станет лишним в работе.
– Наверное, ты права, но помешает твоя деликатность.
– Ты не думала об этом столько, сколько думала я, иначе не сказала бы так. От брезгливости я стараюсь избавиться, а истинная деликатность пойдет только на пользу. Разве не согласишься, что каждое ценное качество способно принести пользу в работе, какой бы она ни была? Разве ты сама не предпочла бы принять помощь от той, кто умеет говорить тихо и двигаться бесшумно? Неужели громогласная неуклюжая сиделка лучше?
– Согласна, но ведь и та, что больше ни на что не годится, может говорить тихо, двигаться бесшумно, вовремя давать назначенные доктором лекарства и не спать ночами. Кажется, ничего другого от сиделки не требуется.
Руфь немного помолчала, а потом заключила:
– Все это неважно. Какая бы ни была, это работа, и я признательна доктору Уинну. Тебе не удастся меня разубедить. Да ты и не знаешь, насколько оторванной от жизни я чувствовала себя все это время, а потому не можешь меня понять.
– Я так хотела, чтобы ты приходила к нам – ко мне, в мой новый дом. Мы с Уолтером планировали убедить тебя навещать нас как можно чаще (вернее, планировала она, а муж просто соглашался). А теперь ты будешь постоянно занята с пациентами.
– Все равно я не смогла бы прийти! Дорогая Джемайма! Как это похоже на тебя! Но нет, не могу появиться в вашем доме, даже мечтать об этом нельзя. Достаточно лишь чувства, а я чувствую, что не должна к вам приходить. Но если вдруг заболеешь или загрустишь – только позови, и тут же прибегу!
– Если возьмешься за это дело, то точно так же прибежишь к любому другому, кто позовет.
– Но на твой призыв, милая, отвечу совсем иначе. Приду с сердцем, полным любви.
– Уже почти хочу заболеть, чтобы тебя позвать.
– А мне стыдно признаться, насколько хочется проявить благодарность за тот ужасный день, за разговор в классной комнате. Да благословит тебя Господь, Джемайма!
Глава 30
Подлог
Приходской доктор мистер Уинн исполнил обещание и предоставил Руфи работу в качестве сиделки. Она по-прежнему жила в доме при часовне, а каждую свободную минуту посвящала сыну и Бенсонам, но теперь ее в любое время могли вызвать к больному. Поначалу Руфь помогала только беднякам и не без труда преодолевала отвращение к физическим проявлениям страданий, но упорно старалась подавить неприятные ощущения, отделить каждого конкретного человека от болезненных симптомов. И уж конечно, она никогда не позволяла себе ни единого проявления брезгливости, не допускала ни малейшей спешки в движениях или прикосновениях, чтобы не оскорбить чувства даже самого бедного и одинокого пациента. Всю тяжелую и грязную работу Руфь выполняла прилежно и внимательно. Когда приходилось смирять боль бережным прикосновением и тщательным уходом, Руфь всегда думала о больном, а не о себе. Как и надеялась, она нашла применение своим силам, а бедные пациенты с благодарностью принимали доброту, деликатность, мягкость голоса и жестов. Если бы гармония и бережное обращение оказались напускными, они не смогли бы принести столь целительного воздействия. Благотворная сила исходила из доброй, скромной, смиренной души. Постепенно репутация заботливой сиделки распространилась по городу, и ее стали приглашать и те, кто имел возможность и готов был оплачивать помощь. Какое бы вознаграждение ни предлагали, Руфь неизменно с благодарностью принимала деньги, считая, что не имеет права отказываться, а должна передать всю сумму Бенсонам. Она всегда шла к тому, кто позовет первым. Если просьба приходила от бедного каменщика, сломавшего обе ноги при падении с лесов, не заставляла себя ждать и оставалась с ним до тех пор, пока пациент не сможет обходиться без посторонней помощи, и только потом переходила к следующему больному. Порой приходилось просить состоятельных клиентов на время отпустить к бедным и даже обращаться к мистеру Бенсону за небольшой суммой, чтобы поддержать нуждающихся. И все же удивительно, как много Руфи удавалось сделать без денег.