Она всегда держалась очень спокойно и тихо. Говорила мало, как и любой, кто годами хранил в сердце какую-то важную тайну, а тем более тот, чья жизнь изменилась после горестного и постыдного события. И все же молчание Руфи если и свидетельствовало о сдержанности, скрытность не напоминало: для этого она оставалась очень мягкой и нежной. Наверное, поэтому ей неизменно удавалось приглушить все шумные эмоции и утешить добрыми, спокойными словами. О религии она говорила редко, однако проницательные наблюдатели замечали, что она твердо следует за этим невидимым знаменем. Произнесенные на ухо страдавшим и умиравшим пациентам слова напутствия возносили их к Богу.
Постепенно Руфь получила известность и уважение среди самых отчаянных мальчишек из бедных кварталов. Когда она шла по улице, они расступались с почтением, которое редко оказывали другим прохожим. Все знали о нежном искусстве, с которым она ухаживала за немощными пациентами, больше того – частые встречи со смертью окружали сиделку особой благоговейной аурой.
Сама Руфь не ощущала перемен и чувствовала за собой такую же вину, была так же далека от идеала, как прежде. Она ясно сознавала, что многие из благих поступков оставались незавершенными и запятнанными злом. Казалось, была все той же юной Руфью, хотя все вокруг неумолимо менялось: мистер и мисс Бенсон старели, Салли почти оглохла, Леонард стремительно рос, а Джемайма уже стала мамой. Лишь сама она да далекие холмы за окном спальни казались такими же, как в первый год жизни в Эклстоне. Часто, сидя в одиночестве у окна, Руфь наблюдала, как соседа выносят в сад погреться на солнышке. Когда-то, много лет назад, пожилой человек с дочерью каждый день отправлялись на долгие прогулки. Постепенно прогулки становились все короче. Заботливая дочь приводила отца домой и уходила снова, уже в одиночестве. А в последние годы сосед гулял только в саду за домом. Поначалу с помощью дочери выходил довольно бодро, а теперь его выносили на руках и усаживали в большое мягкое кресло. Голова его покоилась на подушках и практически не двигалась, а добрая дочь – теперь уже особа средних лет – приносила ему первые летние розы. Так проявлялось движение жизни и времени.
Мистер и миссис Фаркуар постоянно оказывали Бенсонам и Руфи внимание, однако мистер Брэдшо до сих пор не мог простить обмана, так что пастор оставил надежду на примирение и возобновление общения. И все-таки он считал, что отец должен знать о добром отношении дочери и о том внимании, которое Джемайма и ее муж постоянно оказывали обитателям дома при часовне и особенно Леонарду. Забота о мальчике наиболее ярко проявилась в тот знаменательный момент, когда мистер Фаркуар обратился с почтительной просьбой убедить Руфь позволить послать сына в школу за его счет.