– Собираюсь сообщить отцу о его успехах, – заявил джентльмен. – Полагаю, семья слишком напугана молчаливым запретом любого упоминания о Дике.
– Молчаливый запрет? – переспросил мистер Бенсон.
– О! Наверное, не слишком точно выбрал выражение. Хотел сказать, что мистер Брэдшо завел обычай при первом же упоминании о Ричарде немедленно выходить из комнаты. Причем делает это настолько демонстративно, что все домашние постепенно поняли, что лучше молчать. Возможно, пока хорошего сказать было нечего, правило работало, но сегодня вечером обязательно туда пойду и позабочусь, чтобы хозяин не скрылся прежде, чем сообщу обо всем, что услышал и увидел в Глазго. Конечно, Ричард никогда не станет примером добродетели, так как воспитание лишило его морального мужества, однако при должном старании и отсутствии непреодолимых искушений сможет вести нормальную жизнь. Не то чтобы он станет предметом отцовской гордости, но и не заставит себя стыдиться.
А уже в следующее воскресенье случилось то небольшое происшествие, о котором я упомянула.
Во время дневной службы пастор заметил, что длинная скамья семейства Брэдшо больше не пустует. В темном углу белела склоненная в молитве седая голова хозяина дома. Когда он в последний раз почтил часовню своим присутствием, седина выглядела стальной, а сам он стоял прямо, во весь свой внушительный рост, с демонстративным сознанием правоты, достаточной для исполнения всех желаний и даже оставшейся, чтобы судить других. Теперь же белая, словно покрытая инеем голова никогда не поднималась. Частично скромность поведения объяснялась чувством неловкости, сопровождавшим открытый отказ от посещения часовни мистера Бенсона. Подобное чувство свойственно всем мужчинам. Пастор интуитивно проявил к нему уважение и после службы вышел вместе со своей семьей, даже не взглянув в ту сторону, где по-прежнему неподвижно сидел мистер Брэдшо.
Начиная с этого дня, мистер Бенсон поверил в возвращение прежнего дружеского чувства, хотя могло пройти неопределенное время, прежде чем обстоятельства дадут сигнал к возобновлению общения.
Глава 33
Такой матерью можно гордиться
Старики помнят годы, когда в стране свирепствовал тиф, – годы, которые принесли во многие дома глубокое горе, а те, чьи близкие прошли испытание невредимыми, сторонятся тяжких воспоминаний. Тревога охватила всех и каждого; постоянные поиски зловещих симптомов вселяли ужас; Англию накрыло облако депрессии. Казалось, что изнуряющая тревога пропорциональна недавней беспечности воображаемой безопасности. Так оно и было на самом деле, ибо со времен царя Валтасара в радостные моменты жизни глас судьбы звучит особенно грозно, поэтому в продолжение своей истории обращусь именно к такому году.
Лето выдалось на редкость сухим и солнечным. Конечно, кое-кто жаловался на безжалостную жару, но другие указывали на щедрый рост и пышное цветение растений. Ранняя осень отметилась холодом и дождями, однако от неприятностей погоды людей отвлекло заполнившее все газеты и представившее тему для обсуждений гордое национальное празднование. В Эклстоне радость ощущалась живее, чем в других местах: благодаря триумфу оружия ожидалось открытие новых рынков для выпускаемой в городе продукции. Возникла надежда на возрождение сникшей в последние годы торговли. Помимо этих законных поводов для радости существовало также возбуждение по поводу приближения выборов. Случилось это вследствие обретения мистером Донном места в парламенте, обеспеченного поддержкой одного из влиятельных сторонников. По этому поводу Кранворты заранее прервали привычное оцепенение и ради привлечения избирателей разразились многочисленными помпезными событиями.
В то время как город поочередно обращался к этим темам – то думая и рассуждая о грандиозном возрождении торговли, то рассчитывая шансы выборов, до которых оставалось еще несколько недель, то посещая балы у Кранвортов, где сам хозяин прилежно танцевал со всеми красивыми дамами Эклстона, – медленно, незаметно подбиралась ужасная болезнь, зараза, которая не поддается изгнанию из убежищ порока и несчастья, а незаметно живет в темноте подобно дикому животному в берлоге. Эпидемия началась в бедных кварталах Ирландии, но там оказалась настолько привычной, что не привлекла внимания. Бедняки умирали без медицинской помощи, а врачи получили первые вызовы лишь после того, как тиф распространился среди священников Римско-католической церкви.