Прежде чем специалисты Эклстона смогли собраться и обсудить разрозненные данные о болезни, лихорадка, подобно дикому огню, распространилась сразу в нескольких местах города – не только среди опустившихся жителей, но и среди приличных бедняков и даже среди состоятельных, почтенных граждан. Ужас ситуации усугублялся тем, что, подобно другим эпидемиям, болезнь с самого начала распространилась стремительно и принесла множество смертей, не оставив надежды. Сначала раздался громкий крик, за ним последовало глухое молчание, а затем поднялся долгий плач выживших страдальцев.
Часть городского лазарета уже отвели для тифозных больных. Чтобы предотвратить распространение инфекции, пациентов отправляли туда со всей возможной поспешностью, и именно там сосредоточились все медицинские силы и знания.
Вскоре один из врачей скончался. Обычный персонал медицинских сестер и сиделок рассеялся за два дня. Оставшиеся ухаживать за больными сторонились тифозных палат. Даже высокое жалованье не могло соблазнить работниц на то, что они считали верной смертью. Доктора растерялись перед высоким уровнем смертности среди не охваченных помощью больных, зависевших исключительно от невежественных наемных сиделок – слишком грубых, чтобы признать торжественность смерти. Все это произошло в течение недели после первого признания эпидемии. И вот в один из таких мрачных дней Руфь тише обычного вошла в кабинет мистера Бенсона и попросила разрешения несколько минут с ним побеседовать.
– Конечно, дорогая! Присаживайтесь, – пригласил пастор, так как она остановилась перед камином, задумчиво глядя в огонь.
Однако Руфь, словно не услышав его слов, продолжала стоять неподвижно, и прошло еще несколько мгновений, прежде чем заговорила.
– Хочу сказать, что сегодня утром предложила свои услуги в переполненной тифозной палате. Меня приняли, и вечером я отправлюсь туда.
– Ах, Руфь! Именно этого я боялся. Утром, когда зашел разговор о страшной эпидемии, заметил твой взгляд.
– Но почему же говорите, что боялись, мистер Бенсон? Ведь вы сами навещали Джона Харрисона, старушку Бетти и многих других, о ком мы даже не слышали.
– Но ведь вы отправитесь совсем в другое место – туда, где воздух отравлен, а вокруг множество тяжелых больных! Вы хорошо подумали? Все взвесили?
Некоторое время Руфь постояла молча, хотя глаза ее наполнились слезами. Наконец очень тихо, но торжественно она произнесла:
– Да, подумала и взвесила. И все же, несмотря на страх и дурные предчувствия, решила, что должна идти.
Конечно, мысль о Леонарде не покидала ни мать, ни пастора, но они не спешили о нем упоминать. Наконец Руфь проговорила:
– Кажется, в моей душе нет страха. Говорят, отсутствие страха надежно защищает. Во всяком случае даже если какая-то доля естественного опасения проявляется, то тут же исчезает при мысли, что я в руках Божиих! Но, мистер Бенсон, – продолжила она, уже не сдерживая слез, – Леонард!
Настала очередь пастора произнести смелые слова веры:
– Бедная, бедная матушка! Не забывайте, что и он тоже пребывает в руках Господа. Помните, что, если умрете на этой работе, вас разлучит лишь краткий миг!
– Но он, он… ему этот миг покажется вечностью! Он же останется один!
– Нет, дорогая, не один. Бог и все добрые люди станут о нем заботиться. Но если не сможете подавить страх за сына, то не принимайтесь за эту работу. Столь трепетная страсть лишь расположит к болезни.
– Не стану бояться, – заверила Руфь, подняв освещенное божественным сиянием лицо. – Не боюсь за себя и не стану бояться за своего дорогого мальчика.
После недолгого молчания разговор коснулся конкретных сроков ее отсутствия на временной работе. Обсуждая возвращение домой, они не сомневались в благополучном исходе, хотя точное время зависело от продолжительности эпидемии. Но одна мысль прочно укоренилась в сознании обоих: с Леонардом и Фейт Руфи предстояло общаться исключительно через мистера Бенсона. Он решительно заявил о своем праве каждый вечер наведываться в госпиталь, чтобы узнавать, как прошел день, и справляться о здоровье Руфи.
– И не только ради вас, дорогая! Там может оказаться множество пациентов, от которых смогу передать известия близким.
Таким образом, данный вопрос получил исчерпывающее решение. И все же Руфь медлила, словно это требовало немалых усилий. Наконец со слабой улыбкой на бледном лице она проговорила: