– Кажется, я ужасная трусиха. Стою здесь и разговариваю, потому что не смею сообщить о решении Леонарду.
– Не думайте об этом! – воскликнул мистер Бенсон. – Положитесь на меня. Для вас беседа с сыном станет слишком тяжелой.
– Нет, должна думать. Через минуту-другую соберусь с духом и спокойно, с надеждой поговорю. Только представьте, – продолжила она, улыбнувшись сквозь слезы, – каким утешением для бедного ребенка станет воспоминание о нескольких последних словах, если… – Не договорив, она храбро продолжила: – Нет, это надо сделать. Но, может быть, возьмете на себя беседу с тетушкой Фейт? Боюсь, что слишком слаба и, не зная конца, не смогу противостоять последним мольбам. Не согласитесь ли, сэр, поговорить с ней, в то время как я пойду к Леонарду?
Мистер Бенсон молча кивнул. Спокойные и собранные, оба встали и отправились исполнять нелегкий долг. Руфь сдержанно, но нежно поведала сыну о возникшей необходимости, даже не отважилась встревожить его непривычной интонацией или слишком выразительным жестом. Она говорила с надеждой, стараясь вселить в душу сына мужество. Леонард разделил смелость матери, хотя его надежда основывалась скорее на детском невежестве, чем на глубокой вере.
Когда сын ушел, Руфь принялась собираться, словно в дорогу, и напоследок вышла в старый сад, чтобы собрать небольшой букет последних осенних цветов – поздних роз.
Мистер Бенсон добросовестно подготовил сестру. Хотя лицо мисс Фейт распухло от слез, она проводила Руфь с явно преувеличенной жизнерадостностью. И правда, когда обе стояли у входной двери и с беззаботным видом беседовали о пустяках, словно при обычном прощании, трудно было догадаться о бушевавших в их душах чувствах. Они медлили на крыльце в лучах закатного солнца. Несколько раз Руфь собиралась произнести слова прощания, но едва взгляд касался Леонарда, тут же была вынуждена скрыть дрожь губ за букетом.
– Боюсь, тебе не позволят принести цветы, – заметила мисс Бенсон. – Доктора часто возражают против запахов.
– Возможно, – поспешно согласилась Руфь. – Об этом я не подумала. Пожалуй, оставлю только эту. Леонард, возьми, дорогой.
Она отдала сыну остальные розы, и это стало прощанием. Лишившись прикрытия, Руфь собралась с духом для последней улыбки и вот так, улыбаясь, отвернулась, но, выйдя на улицу, в последний раз оглянулась, увидела, что мальчик стоит на крыльце впереди остальных, и бросилась к нему. Сын встретил ее на полпути, и в этом последнем объятии слова не потребовались.
– Будь храбрым мальчиком, Леонард, – напутствовала мисс Фейт. – Уверена, что твоя мама скоро к нам вернется.
Однако она сама едва не плакала и наверняка не выдержала бы, если бы не нашла выхода чувствам в выговоре Салли за то, что служанка посмела высказать то же мнение, что сама госпожа высказала пару часов назад. Взяв за основу слова брата, мисс Бенсон произнесла столь убедительную проповедь об опасности утраты веры, что удивилась собственному красноречию и поспешила выйти из кухни и закрыть за собой дверь, чтобы резкий ответ не поколебал убежденности в правоте поступка Руфи. Слова вышли за пределы ее собственного понимания.
Отныне каждый вечер мистер Бенсон отправлялся в госпиталь, чтобы узнать, как чувствует себя Руфь, и всякий раз возвращался с хорошими новостями. Тиф продолжал бушевать, но ее обходил стороной. Мистер Бенсон сообщал, что Руфь выглядит спокойной и умиротворенной за исключением тех случаев, когда чело омрачается печалью из-за смерти пациента, которую не удалось предотвратить самоотверженной заботой. Больше того, он утверждал, что Руфь никогда не выглядела такой красивой и одухотворенной, как сейчас, во время жизни среди болезни и горя.
В один из вечеров Леонард (ибо они осмелели в отношении инфекции) пошел вместе с дядюшкой на ту улицу, где стоял госпиталь. Мистер Бенсон оставил его в отдалении и велел вернуться домой, однако мальчик остановился, привлеченный толпой, пристально смотревшей в освещенные окна заведения. Конечно, что-то увидеть было невозможно, но у большинства этих бедных людей в доме смерти оставались родственники и друзья.
Леонард внимательно слушал. Поначалу разговор состоял из смутных и преувеличенных рассуждений (если они вообще могут оказаться преувеличенными) об ужасах эпидемии, а потом кто-то вспомнил о Руфи – его матери, – и Леонард затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова.
– Говорят, когда-то она бесстыдно грешила, и эта работа – ее епитимья, – сказал кто-то.