– Итак, Торстен, я послушно сижу там, где ты велел. И все же не испытывай мое терпение слишком долго, скажи, зачем вызвал.
Вот здесь начиналась истинная трудность даже для ангельского воображения и ангельского красноречия! Но ангела поблизости не оказалось, лишь река тихо напевала причудливую мелодию, склоняя мисс Бенсон невозмутимо принять любую историю, послужившую причиной ее приезда в чудесную долину, однако не угрожавшую благополучию брата.
– Видишь ли, Фейт, история очень странная. Дело в том, что в моей квартире лежит больная девушка, за которой тебе предстоит ухаживать.
Лицо сестры омрачила едва заметная тень, а голос слегка изменился:
– Надеюсь, Торстен, ничего особенно романтичного. Не забывай, что я с трудом выношу романтику. Никогда ей не доверяла.
– Не знаю, что ты понимаешь под романтикой. История вполне реальная и, боюсь, вполне обычная.
Он замолчал, не в силах преодолеть затруднение.
– Немедленно говори, Торстен. Опасаюсь, что позволил кому-то или, возможно, собственному воображению взять над тобой верх. Не испытывай мое терпение; сам знаешь, что запас невелик.
– Хорошо, скажу кратко: один джентльмен привез в гостиницу девушку, потом уехал, а ее оставил. Она тяжело больна, и ей некому помочь.
Мисс Бенсон обладала некоторыми мужскими привычками, и одна из них заключалась в том, что в моменты удивления или неудовольствия она издавала тихий протяжный свист. Свистом она часто выражала сложные чувства, и сейчас лучшего способа не нашла. Брат, конечно, предпочел бы слова.
– А родственников ты вызвал? – наконец скептически осведомилась Фейт.
– У нее никого нет.
Снова последовало долгое молчание, а потом опять раздался свист – правда, намного короче и мягче первого.
– В чем проявляется болезнь?
– Лежит неподвижно, словно мертвая. Не говорит и даже не вздыхает.
– Думаю, лучше было бы сразу умереть.
– Фейт!
Одно-единственное слово, прозвучавшее так, что неизменно заставляло подчиниться, все расставило по местам. Сестра привыкла оказывать влияние на брата – как благодаря твердости характера, так и (если искать истинную причину) в силу физического превосходства. И все же порой она смирялась перед чистой детской натурой и чувствовала себя младшей сестренкой. В то же время Фейт оставалась слишком искренней и доброй, чтобы пытаться спрятать это чувство или противостоять ему, поэтому, помолчав, просто сказала:
– Торстен, дорогой, пойдем к ней.
Она заботливо помогла брату встать и подала руку, чтобы тот смог опереться на нее во время долгого, утомительного подъема, но возле деревни они без единого слова сменили позу, и сестра сделала вид, будто опирается на руку брата. А на улице мистер Бенсон постарался шагать как можно энергичнее.
Они мало разговаривали по пути. Торстен спросил о некоторых своих прихожанах, ибо он служил священником диссентерской (нонконформистской) церкви в небольшом городке, и Фейт ответила, но ни один из них не произнес ни слова о Руфи, хотя оба думали только о ней.
Миссис Хьюз встретила путешественницу чашкой чая, и мистер Бенсон с трудом скрыл раздражение, вызванное неторопливой манерой сестры: она пила маленькими глотками, то и дело останавливаясь, чтобы поведать какую-нибудь мелочь, о которой забыла рассказать раньше.
– Мистер Брэдшо запретил детям общаться с Диксонами, потому что те однажды затеяли игру в шарады.
– Да уж. Еще хлеба с маслом, Фейт?
– Спасибо, с удовольствием. Валлийский воздух разжигает аппетит. А миссис Брэдшо взялась оплачивать квартиру бедной старой Мэгги, чтобы ту не отправили в работный дом.
– Очень хорошо. Может, хочешь еще чашку чая?
– Уже выпила две, но не откажусь и от третьей.
Наливая чай, мистер Бенсон не сдержал вздоха. Никогда еще он не видел, чтобы сестра так демонстративно медленно пила и ела, однако не догадывался, что сейчас она нашла в чаепитии отсрочку предстоящего тяжелого переживания. Но все на свете рано или поздно заканчивается. Закончился и чай мисс Бенсон.
– Готова пойти к ней?
– Да.
Они вошли в комнату. Чтобы смягчить попадавший в окошко солнечный свет, миссис Хьюз заботливо повесила отрез зеленого ситца, и в зеленоватом полумраке лежала Руфь – неподвижная, изможденная и бледная. Даже после рассказа брата мертвое спокойствие поразило мисс Бенсон и вызвало мгновенную жалость к прелестному юному созданию, столь безжалостно лишенному самой жизни. Одного взгляда хватило, чтобы перестать думать о девушке как об обманщице или закоренелой грешнице: столь горестное и неподдельное изнеможение не свойственно ни той, ни другой. Тем временем мистер Бенсон больше смотрел на сестру, чем на Руфь: выражение ее лица напоминало открытую книгу.