Он откинулся на спинку кресла и устремил взор в потолок, хотя даже не пытался ничего на нем рассмотреть. Мисс Бенсон усердно работала своими вечными спицами и поглядывала на брата, причем отлично его видела, Руфь же занималась тем, что готовила детскую одежду на завтра. Точно так же они проводили вечер за вечером. Разница заключалась лишь в направлениях, которые принимала беседа. И все же уютная спокойная обстановка, распахнутое в сад окно, аромат цветов и безоблачное летнее небо остались в памяти Руфи светлым праздником. Даже пришедшая на молитву Салли держалась скромнее и тише, чем обычно, а потом вместе с мисс Бенсон поднялась в спальню Руфи, чтобы взглянуть на спящего Леонарда.
– Да благословит его Господь! – прошептала мисс Бенсон и склонилась, чтобы поцеловать лежавшую на одеяльце пухлую ручку.
– Не вставайте слишком рано, Руфь, – посоветовала хозяйка. – Вредить здоровью – близорукая мудрость и плохая экономия. Спокойной ночи!
– Спокойной ночи, дорогая мисс Бенсон. Спокойной ночи, Салли.
Закрыв дверь, Руфь тут же вернулась к кроватке и смотрела на своего мальчика до тех пор, пока глаза не наполнились слезами.
– Да благословит тебя Бог, мой милый! Прошу лишь о том, чтобы служить одним из его инструментов и не быть выброшенной за ненадобностью… или хуже, чем за ненадобностью.
Так закончился день крещения Леонарда.
Иногда по просьбе родителей мистер Бенсон в качестве любезности обучал детей, но все-таки это были дети, и их успехи не подготовили пастора к серьезной работе с Руфью. От матушки та получила важные для дальнейшего развития основополагающие знания. Несколько лет они оставались невостребованными, но в сумрачное тихое время заметно укрепились. Преподаватель был удивлен редкой способностью ученицы преодолевать возникавшие на пути познания препятствия, быстротой и точностью восприятия, готовностью принять истины и основные принципы, а также безошибочным ощущением соответствия понятий. Искренний восторг при встрече с сильными, красивыми логическими построениями отзывался в душе пастора глубокой симпатией, но больше всего его восхищало абсолютное непонимание собственных способностей и необычного успеха. Впрочем, надо признать, что в действительности успех являлся не столь удивительным, потому что самой Руфи не приходило в голову сравнивать себя нынешнюю с прежней мисс Хилтон и тем более с кем-нибудь другим. Правда заключалась в том, что она вовсе не думала о себе, целиком сосредоточившись на сыне и на том, что необходимо узнать, чтобы научить мальчика жить и поступать в соответствии с надеждами и молитвами. Если чье-то поклонение и могло повергнуть ее в смущение, то только безусловное обожание Джемаймы. Мистер Брэдшо никогда не предполагал, что дочь сотворит себе кумира в лице протеже священника, но случилось именно так. Ни один странствующий рыцарь давних времен не мог исполнять пожелания своей прекрасной дамы более преданно, чем Джемайма, когда Руфь позволяла ей сделать что-нибудь для себя или для своего мальчика. Руфь всем сердцем полюбила новую подругу, хотя порой уставала от открытого выражения восхищения.
– Будь добра, не упоминай о том, что меня считают красивой.
– Но миссис Постлвейт назвала вас не просто красивой, но еще милой и добродетельной, – возразила Джемайма.
– Тем более не хотела бы об этом слышать. Возможно, я недурна собой, но точно не добродетельна. К тому же вряд ли следует обращать внимание на то, что говорят у нас за спиной.
Руфь сказала это настолько серьезно, что Джемайма испугалась, не рассердила ли ее.
– Дорогая миссис Денбай, больше никогда не стану вами восхищаться и передавать похвалы, только позвольте вас любить.
– А ты позволь любить тебя! – ответила Руфь и нежно поцеловала подружку.
Если бы мистер Брэдшо не был одержим идеей покровительства молодой вдове, то Джемайма никогда не получила бы разрешения так часто навещать Руфь. Если бы та пожелала, то смогла бы с головы до ног одеться в подарки, которыми он желал ее осыпать. Вот только она постоянно отказывалась, зачастую к раздражению мисс Бенсон. Но если мистер Брэдшо не мог одаривать ее, то ничто не мешало ему выразить благоволение приглашением миссис Денбай в гости. После некоторого раздумья Руфь согласилась пойти на чай вместе с мистером Бенсоном и мисс Бенсон. Дом промышленника выглядел массивным, просторным, а в убранстве преобладал тусклый серо-коричневый цвет. Его сентиментальная, чувствительная супруга следовала за мужем в желании покровительствовать молодой вдове. В то же время, в отличие от мистера Брэдшо, признававшего лишь пользу, она втайне восхищалась всем красивым и интересным. Вкус ее редко получал столь щедрую пищу для удовлетворения, как в те минуты, когда Руфь двигалась по скучной, бесцветной комнате, украшая пространство своей изысканной прелестью. Тихо вздыхая, миссис Брэдшо мечтала о такой же чудесной дочери, способной внести в скучное существование ноту романтизма. Дело в том, что единственным средством спасения от унылой действительности для нее служило чтение сентиментальных романов и возведение воздушных замков. К сожалению, добрая миссис Брэдшо замечала исключительно внешнюю красоту, иначе наверняка бы увидела, какое очарование придавала ее простоватой, румяной, черноглазой дочери Джемайме горячая эмоциональная натура, свободная от зависти и мелкой заботы о себе. Первый вечер в доме мистера Брэдшо прошел точно так же, как и множество последующих вечеров. Был подан чай, сервировка которого оказалась дорогой и некрасивой. Затем дамы занялись рукоделием, а мистер Брэдшо встал перед камином и порадовал общество собственными взглядами по различным вопросам. Изложенные взгляды оказались так же мудры и справедливы, как взгляды любого человека, который ясно видит одну сторону событий и совершенно не обращает внимания на другую. Во многом мнение хозяина дома совпадало с мнением мистера Бенсона, но раз-другой гость все же позволил себе выразить несогласие и был выслушан мистером Брэдшо с той очевидной и снисходительной жалостью, которую можно испытывать к ребенку, который неосознанно говорит глупости. Вскоре миссис Брэдшо и мисс Бенсон заговорили о своем, а Руфь и Джемайма нашли собственную тему для общения. Две дисциплинированные и неестественно тихие девочки рано отправились спать, потому что одна из них подала голос в то время, когда отец рассуждал об изменении налоговых тарифов.