Но даже суровая служанка не могла тайно не любоваться прелестью молодой матери. Пусть юношеское сияние уже померкло, но чистая, гладкая, словно атлас, светлая кожа свидетельствовала о безупречном здоровье и выглядела очаровательно, пусть и не так изумительно, как исчезнувшие лилии и розы. Отросшие волосы были более темными, волнистыми и густыми, чем прежде, а глаза, даже если бы вы догадались, что когда-то они пролили немало горьких слез, смотрели так серьезно и вдумчиво, что хотелось снова и снова погрузиться в их глубину. Новое достоинство распространилось и на фигуру. Не знаю, действительно ли после рождения ребенка Руфь выросла, но казалось, что стала выше. И хотя она жила в очень скромном доме, что-то в нем, в ней самой или в окружавших ее людях заметно ее изменило. Если шесть-семь лет назад было заметно, что по рождению и воспитанию девушка не является истинной леди, то сейчас ее смело можно было бы ввести в высокий круг, и даже самый строгий судья признал бы ее равной, пусть даже не сведущей в правилах условного этикета. Причем свое невежество Руфь признавала совсем по-детски, без ложного стыда.
Сердце ее целиком принадлежало сыну. Сама она часто боялась, что слишком его любит – даже больше Бога, – но все же не собиралась молиться о преуменьшении материнского чувства. Часто глубокой ночью, когда в окно заглядывали те же звезды, что давным-давно смотрели на Рицпу, она опускалась на колени возле детской кроватки и рассказывала Господу о том, что я только что поведала вам: что боится, не слишком ли сильно любит сына, но не хочет и не может любить меньше. Руфь беседовала с ним так, как не смогла бы беседовать ни с одним земным другом. Вот так, совершенно незаметно, любовь к ребенку приводила к читавшему ее сердце Всевышнему.
Наверное, это было суеверием – осмелюсь сказать, что так, – но Руфь никогда не ложилась в постель, не взглянув напоследок на мальчика и не сказав: «Да пребудет на все Твоя воля».
Но даже трепеща от бесконечного страха при мысли о неведомых глубинах грядущего, она чувствовала, что благодаря произнесенным ночью словам утром ее драгоценный сын проснется таким же румяным, здоровым и веселым, как просыпаются те дети, чей сон хранят Божьи ангелы.
Ежедневные часы отсутствия во время работы с девочками Брэдшо лишь укрепляли любовь к Леонарду. Все вокруг способствует расцвету чувства, если корни его уходят в глубину искреннего сердца, поэтому, возвращаясь домой, после мгновения смутного страха она с восторгом видела сиявшее лицо мальчика, когда он распахивал дверь, встречая ее. По всеобщему молчаливому согласию в его обязанности входило слушать, когда она постучит, и со всех ног мчаться в коридор, чтобы быстрее ее впустить. Если же вдруг мальчик оказывался в саду или в чулане, среди сокровищ, то тетушка, дядюшка или Салли непременно напоминали ему, что пора вернуться к исполнению небольшой, но почетной и радостной обязанности. Никто другой не считался достойным исполнить священный долг, регулярность которого не притупляла радость встречи матери и сына.
Как мистер Брэдшо нередко говорил самой Руфи и Бенсонам, труд ее в высшей степени удовлетворял всю семью. Чрезмерные похвалы нередко смущали скромную гувернантку, но приходилось мириться со склонностью господина к покровительству. Видя, с каким спокойным смирением мистер Бенсон принимает подарки и похвалы, в то время как искреннее слово одобрения или молчаливое признание равенства стоило бы всего сказанного и сделанного, Руфь также старалась держаться смиренно и признавать те добрые черты, которые, несомненно, присутствовали в характере успешного промышленника. Сейчас этот деловой, проницательный, презиравший неудачников человек еще больше разбогател, достигнув небывалого успеха в бизнесе. Однако он сурово осуждал не только отсутствие деловой хватки. Ни единая моральная оплошность, а тем более ни единая провинность не оставалась без его строжайшего, безжалостного комментария. Сам безупречно чистый в мыслях и поступках – будь то по собственному мнению или по мнению любого, кто брался его судить, – сумев наилучшим образом распорядиться средствами, он имел полное право рассуждать и поступать с почти ханжеской в показной благодарности к самому себе строгостью. Каждое случившееся прегрешение или несчастье мистер Брэдшо объяснял каким-нибудь прошлым действием, которое, как он предрекал, должно было привести к позору. Если вдруг чей-то сын отбивался от рук и вел себя дурно, он не испытывал ни капли сочувствия, считая, что неприятность можно было предотвратить более строгим воспитанием или более религиозной жизнью. Молодой Ричард Брэдшо казался спокойным и послушным юношей, а значит, и другие отцы могли бы иметь таких же сыновей, если бы постарались внушить им повиновение. Ричард был единственным сыном, и все же мистер Брэдшо мог утверждать, что тот никогда не знал воли. Впрочем, глава семьи признавал (а он часто признавал ошибки жены), что миссис Брэдшо воспитывала девочек не настолько твердо, как ему бы хотелось, поэтому порой Джемайма проявляла излишнее своеволие, хотя отца всегда беспрекословно слушалась. Да, дети всегда растут послушными, если родители проявляют решительность и строгость, и при правильном воспитании обязательно вырастают хорошими людьми, а если поступают дурно, то должны принять последствия собственных ошибок.