Когда муж не слышал, миссис Брэдшо осмеливалась шепотом высказывать свое мнение, однако если поблизости звучал его голос или звук шагов свидетельствовал о приближении супруга, она тут же умолкала и спешила занять детей каким-нибудь угодным ему делом. По правде говоря, Джемайма восставала против подобного порядка, считая его слегка неискренним, но даже она пока не отваживалась преодолеть священный трепет перед отцом и действовать независимо от его воли, в соответствии с собственным чувством истины, а точнее, в соответствии с порывами собственной горячей, страстной натуры. В присутствии мистера Брэдшо светившееся в ее глазах своеволие меркло и уходило вглубь. Отец понятия не имел о терзавших дочь сомнениях, не догадывался о свойственной брюнетке почти южной ревности. Джемайма вовсе не была хорошенькой. Плоское круглое лицо скорее можно было назвать некрасивым, и все же окружающие с удовольствием смотрели на выразительный облик, на вспыхивавшие при каждом движении чувств глаза, на яркий румянец, то и дело украшавший щеки, и на безупречные зубы, превращавшие улыбку в солнечный луч. Но если девочке казалось, что с ней обошлись несправедливо, если ее посещало сомнение или она за что-то на себя сердилась, губы ее тут же крепко сжимались, лицо бледнело и становилось почти серым, а гнев затуманивал глаза мрачной дымкой. Впрочем, в присутствии отца Джемайма говорила мало, а взглядов и интонации он не замечал.
В детстве и ранней юности брат Ричард также предпочитал отмалчиваться, но с тех пор, как, готовясь занять место младшего партнера в фирме мистера Брэдшо, устроился на должность служащего в Лондоне, во время нечастых приездов домой стал более разговорчивым. Речь его звучала очень прилично и затрагивала темы высокой морали. Но, к сожалению, рассуждения о добродетели напоминали те цветы, которые дети срывают и втыкают в землю без корней: они не выросли из глубины сердца. Поведение других людей Ричард судил так же строго, как отец. Однако если мистер Брэдшо всегда оставался искренним в строгих приговорах и чувствовалось, что так же сурово он отнесся бы к собственной оплошности, слова Ричарда вызывали легкое недоверие. Многие качали головами вслед образцовому сыну – правда, так поступали те отцы, чьи дети повели себя дурно и заслужили строгое публичное осуждение мистера Брэдшо, – поэтому отрицательная реакция могла служить мелкой местью. И все же Джемайма ощущала неискренность и не доверяла брату. Она сочувствовала сопротивлению отцовской власти, в котором Ричард признался в редкую минуту откровения, однако встревоженная совесть не могла примириться с обманом.
В Рождество брат и сестра сидели возле ярко пылавшего камина, и Джемайма держала в руке старую газету, чтобы прикрыть лицо от жара. Неторопливый разговор касался семейных дел, а во время паузы взгляд девушки случайно упал на фамилию великого актера, который недавно успешно исполнил главную роль в одной из пьес Шекспира. Прекрасно написанная рецензия запала в душу.
– Как бы хотелось посмотреть этот спектакль! – воскликнула Джемайма.
– Правда? – равнодушно отозвался брат.
– Конечно! Только послушай! – и она начала читать хвалебные строки.
– Эти журналисты состряпают статью из чего угодно, – зевнув, перебил Ричард. – Я собственными глазами видел этого актера. Да, действительно играет очень хорошо, но все же шум вокруг его имени устраивать не стоит.
– Ты видел? Неужели и вправду видел пьесу? Но почему же не признался раньше? Пожалуйста, расскажи подробно! Мог бы упомянуть в письме!
Ричард скептически улыбнулся:
– Ну, знаешь ли… Поначалу впечатление очень сильное, но скоро начинаешь относиться к театру как к сладкому пирожку.