– Ах, до чего же хочется в Лондон! – нетерпеливо воскликнула Джемайма. – Обязательно попрошу папу разрешить мне поехать к тетушке и дядюшке Смит. И непременно схожу в театр. Для меня это вовсе не сладкий пирожок!
– Даже не пытайся! – возразил Ричард вполне серьезно и даже горячо, не зевая и не улыбаясь. – Отец ни за что на свете не позволит тебе сходить в театр, а эти Смиты такие старомодные, что наверняка наябедничают.
– Как же тогда ты смог увидеть пьесу? Неужели папа тебе разрешил?
– О, мужчинам позволено многое из того, что запрещено девушкам.
Джемайма задумалась, а Ричард тут же пожалел о неосторожном откровении и с тревогой добавил:
– Об этом необязательно говорить.
– О чем? – в недоумении переспросила сестра, так как мысли ее унеслись далеко.
– О том, что я раз-другой побывал в театре.
– Конечно, никому не скажу, – пообещала Джемайма. – Разве кто-то захочет об этом знать?
Однако вскоре она с удивлением и даже неприязнью услышала, как, поддакивая отцу в осуждении какого-то молодого человека, Ричард особо подчеркнул его интерес к театру. Правда, о том, что сестра сидит неподалеку, он не подозревал.
Мери и Элизабет – те младшие девочки, с которыми занималась Руфь, – по характеру больше напоминали сестру, чем брата. Ради них строгие домашние правила иногда немного смягчались. Старшая, Мери, была почти на восемь лет моложе Джемаймы, а между ними трое детей умерли. Девочки нежно любили Руфь, обожали Леонарда и часто секретничали – главным образом рассуждали о том, выйдет ли Джемайма замуж за мистера Фаркуара. Обе внимательно наблюдали за старшей сестрой, и каждый день приносил свежие аргументы, подтверждавшие или развенчивавшие надежды.
Руфь вставала рано и до семи делила с Салли и мисс Бенсон обязанности по дому, будила Леонарда, помогала ему одеться и до молитвы и завтрака проводила с ним время. Ровно в девять начиналась работа у мистера Брэдшо. Она присутствовала на уроках латыни, письма и арифметики, которые давали приходящие учителя, потом читала девочкам и выводила их на прогулку, причем обе льнули к ней как к старшей сестре, разделяла с семьей ленч и в четыре возвращалась домой. Счастливый дом! Тихое, спокойное время!
Мирные дни складывались в недели, месяцы и годы. Руфь и Леонард взрослели, набирали зрелость и силу своих лет. К счастью, странных, старомодных обитателей дома пока не тронули ни болезни, ни дряхлость.
Глава 20
Бунт Джемаймы
Неудивительно, что наблюдателей озадачивали отношения между Джемаймой и мистером Фаркуаром, поскольку и сами они пребывали в растерянности. Была ли это любовь? Такой вопрос постоянно возникал в сознании мистера Фаркуара. Он надеялся, что нет. Даже верил, что нет. И все же чувствовал себя влюбленным. То, что мужчина почти сорока лет влюблен в двадцатилетнюю девушку, ему казалось абсурдом. Он с молодости представлял свою жену степенной, рассудительной особой – серьезной и уравновешенной, способной поддержать мужа в трудах и заботах. Всегда с восхищением отзывался о сдержанных, малоразговорчивых дамах, полных достоинства и умеющих владеть собой, и надеялся, что в то же самое время не позволил себе слабости влюбиться в пылкую, импульсивную девочку, не знавшую ничего, кроме отцовского дома, и изнывавшую под царившим в этом доме строгим контролем. Подозрительным симптомом чувств мистера Фаркуара стало открытие тайного бунта Джемаймы против неумолимых отцовских законов – бунта, не замеченного никем, кроме него. В целом мистер Фаркуар разделял взгляды старшего партнера, однако в его интерпретации они принимали более умеренный характер. И все же он одобрял многое из того, что делал и говорил мистер Брэдшо, и оттого казалось еще более странным, что глубоко переживал за Джемайму, когда в доме происходило нечто такое, что могло вызвать ее протест. После одного вечера в доме партнера, когда Джемайма с трудом удержалась, чтобы не поставить под сомнение и не оспорить какое-то безжалостное суждение отца, мистер Фаркуар ушел разочарованным, расстроенным и обеспокоенным – иными словами, в том смутном душевном состоянии, которое боялся анализировать. Он восхищался несгибаемой принципиальностью – едва ли не бравадой, – проявляемой мистером Брэдшо по любому поводу, удивлялся, почему Джемайма не понимает, насколько правильной и прекрасной была бы жизнь, основанная на подчинении вечным законам, а между тем девушка пугала его стремлением оспаривать каждый закон и поступать по велению сиюминутного душевного порыва. Мистера Фаркуара с детства учили противостоять порывам как проявлениям дьявольского искушения. Порой, если он пытался представить взгляды отца в иной форме, чтобы приблизиться к желанному согласию, Джемайма реагировала с открытым возмущением, которое не отваживалась проявлять в присутствии отца. Казалось, девушка обладала божественным инстинктом, руководившим мыслями более твердо и правдиво, чем полагавшиеся на жизненный опыт люди. Во время разговора первые ее выражения звучали спокойно и взвешенно, однако вскоре несогласие возбуждало раздражение и даже гнев. Споры, которые мистер Фаркуар постоянно провоцировал в отсутствие мистера Брэдшо, часто заканчивались яростными выпадами, глубоко оскорблявшими друга семьи, который не подозревал, что ярость Джемайма искупает горькими слезами раскаяния. Мистер Фаркуар сурово отчитывал себя за интерес, который против воли испытывал к упрямой девушке, и давал себе слово больше никогда не оспаривать ее взглядов, но уже при первом же новом разногласии, несмотря на принятое решение, снова старался ее переубедить.