Джемайма неожиданно для себя расплакалась так бурно, что уже не могла думать или говорить, но спустя некоторое время успокоилась и продолжила:
– Всего час назад я надеялась… Сама не знаю, на что надеялась, но думала… О, как же я заблуждалась! Думала, что он обладает искренним, глубоким, мужественным сердцем, которое Бог позволит мне завоевать. Теперь мне понятно, что им руководит один лишь холодный расчет.
Если до разговора с отцом Джемайма держалась пылко и страстно, то такое поведение все равно было лучше угрюмой сдержанности, с которой отныне встречала мистера Фаркуара. Он тяжело переживал перемену, и никакие рассуждения не могли облегчить сердечную боль. Пытался беседовать на интересные ей темы, причем приятным тоном, но был так разочарован, что стал презирать себя за напрасные усилия. Раз-другой мистер Фаркуар попадал в сложное положение: оказывался между отцом и дочерью и противоречил высказанным раньше суждениям. В то же время мистер Брэдшо гордился великолепным результатом воспитательной беседы, в результате которой дочь почувствовала, что снисходительностью и терпением отца обязана исключительно вмешательству делового партнера. Но Джемайма – упрямая и несчастная Джемайма – чувствовала лишь одно: все возраставшую ненависть к мистеру Фаркуару. Прежнюю несгибаемую твердость отца она уважала значительно больше его нынешней напыщенной уступчивости негромким, мягким увещеваниям друга дома. Даже сам мистер Брэдшо задумался, как же все-таки заставить дочь в полной мере осознать желание отца и собственные интересы, но найти повод для продолжения разговора никак не удавалось. Покорность Джемаймы граничила с вялостью. Она исполняла все указания отца, а если чувствовала, что мистер Фаркуар может каким-то образом вмешаться, то исполняла поспешно и нервно, явно стараясь избежать его участия. После разговора с отцом, едва появился гость, девушка хотела покинуть гостиную, но отец попросил ее остаться. Она сидела молчаливая, пассивная, равнодушная ко всему происходившему (во всяком случае, выглядела такой), погрузившись в рукоделие с таким видом, будто именно так зарабатывала себе на жизнь. Когда приходилось поднять глаза, чтобы ответить на заданный вопрос, взгляд ее казался потухшим, а веки – опухшими от слез.
И такое поведение не могло служить поводом для обвинения. Мистер Брэдшо не имел права приказывать дочери, что делать и чего не делать, если она не проявляла собственной воли: в последнее время Джемайма стала намного послушнее.
Наконец после долгих раздумий мистер Брэдшо попросил Руфь побеседовать со старшей дочерью и выяснить, какими именно чувствами вызвано столь заметное изменение, после чего поздравил себя с очередным мудрым решением.
– Миссис Денбай здесь? – осведомился он у пришедшей на звон колокольчика служанки.
– Да, сэр. Недавно пришла.
– Попросите ее зайти ко мне, как только освободится.
Руфь скоро появилась.
– Присаживайтесь, миссис Денбай, присаживайтесь. Хочу немного с вами поговорить, но не об ученицах. Под вашим наблюдением они делают столь заметные успехи, что я часто поздравляю себя с правильным выбором. Именно так, уверяю вас. Но сейчас хочу побеседовать о своей старшей дочери, Джемайме. Она очень вас любит. Может, найдете возможность обратить ее внимание… короче говоря, дать ей понять, что ведет себя невероятно глупо по отношению к мистеру Фаркуару, который, как мне известно, к ней расположен. В его присутствии она держится угрюмо, вяло и даже мрачно.
Ожидая немедленного согласия, мистер Брэдшо умолк, но Руфь не совсем поняла, чего от нее хотят, и уж точно не испытала восторга от предстоящей миссии, поэтому уточнила:
– Вас не устраивают манеры мисс Брэдшо по отношению к мистеру Фаркуару, сэр?