– Скорее дай воды! – приказала она Мери, а увидев, что обморок не поддался обычному лечению горизонтальным положением, свежим воздухом и водой, потребовала: – Позови маму!
– Милая, милая Лиззи! – пробормотала Джемайма, целуя бледное бесчувственное личико. – Ты меня любила, дорогая!
Долгая прогулка в жаркий день стала для слабой, быстро выросшей Элизабет тяжким испытанием. Прошло немало дней, прежде чем к девочке вернулась прежняя жизнерадостность. После обморока она долго – уже в солнечную погоду ранней осени – неподвижно и равнодушно лежала или на своей кровати, или на диване в комнате старшей сестры, куда поначалу ее переносили на руках. Миссис Брэдшо с удовлетворением установила причину болезни дочери, поскольку никогда не успокаивалась до тех пор, пока не докапывалась до истоков нездоровья в семье, а мистер Брэдшо нашел суровое утешение в возможности кого-нибудь обвинить. Он не умел, подобно жене, довольствоваться сухими фактами, а желал установить, что виноват кто-то конкретный, иначе неприятности бы не случилось. Бедная Руфь не нуждалась в упреках господина. Увидев свою дорогую, нежную Элизабет лежащей без чувств, она настолько безжалостно обвинила себя в том, что ради удовольствия собственного ребенка позволила маленьким ученицам совершить утомительную прогулку, что любые упреки мистера Брэдшо показались бы не больше чем легкими укоризненными замечаниями. Она умоляла позволить ухаживать за больной и просила у мистера Брэдшо разрешения проводить с Элизабет каждую свободную минуту. Миссис Брэдшо с радостью принимала помощь, а бледное личико самой Лиззи при появлении миссис Денбай светлело и озарялось слабой улыбкой. Вот только Джемайма сидела в молчаливом раздражении: ей не нравилось, что та, против которой восставало сердце, получила свободный доступ в ее комнату. Не знаю почему – может, как посторонний человек, – Руфь приносила больной свежий воздух и новые мысли, и всякий раз Элизабет встречала гувернантку с радостью. Даже если все старания Джемаймы развеселить сестру оказывались напрасными, девочка оживлялась, как только в комнату входила миссис Денбай, всегда с сюрпризом: с цветком, с книгой или со спелой, источавшей сладкий аромат красно-коричневой грушей из сада пастора.
Джемайма полагала, что ревнивая неприязнь, которой она позволяла расти в сердце, не проявлялась ни в словах, ни в делах. Поскольку не умела лицемерить, она держалась холодно, но говорила всегда вежливо и старалась вести себя, как всегда. Однако измерения годятся лишь для оценки человеческой фигуры, а жизнь в нее вселяет душа. К сожалению, души и внутреннего чувства в поступках Джемаймы не ощущалось. Руфь остро чувствовала перемену в их отношениях и молча страдала, пока, наконец, однажды, когда они ненадолго остались с мисс Брэдшо вдвоем, не отважилась спросить, чем ее обидела и почему она так изменилась. Всегда грустно, когда дружба остывает до такой степени, что прямой вопрос становится необходимым. Джемайма побледнела больше обычного и ответила:
– Изменилась? О чем вы? Что я говорю и делаю не так, как раньше?
Слова эти прозвучали настолько холодно и неприязненно, что Руфь сразу почувствовала неискренность. Теперь ей стало ясно, что любовь не только покинула сердце бывшей подруги, но и ушла, не вызвав сожаления и желания ее вернуть. Как прежде, так и сейчас Руфь высоко ценила любовь. Пожалуй, важнейший недостаток ее характера заключался в готовности приносить жертвы ради тех, кого любила, и переоценивать привязанность. Ей еще предстояло понять, что любить самой важнее, чем быть любимой, а при том одиночестве, на которое судьба обрекла ее в юности: без родителей, без братьев и сестер – стоило ли удивляться, что она жадно цеплялась за каждое проявление расположения и не могла без боли отказаться от любви?
Лечивший Элизабет доктор прописал морской воздух и самые действенные средства для восстановления сил. Мистер Брэдшо, любивший тратить деньги напоказ, немедленно отправился в Абермут и арендовал дом до конца осени, а доктору объяснил, что по сравнению со здоровьем детей деньги для него ничто. Доктор, в свою очередь, мало заботился о том, как исполняются его предписания, а потому поленился объяснить, что съемная квартира подошла бы ничуть не хуже, если не лучше, чем целый дом, ведь теперь предстояло нанимать слуг и брать на себя лишние заботы и хлопоты. Перевезти Элизабет в съемную квартиру оказалось бы куда проще и быстрее. А сейчас девочка еще до отъезда успела устать от обсуждений, рассуждений, мнений, сомнений и решений. Утешало ее лишь то, что дорогая миссис Денбай поедет вместе с ней.