Шляхтич хотел было назвать истинное пребывание Тамары, но, вспомнив строгий наказ своего господина, ответил:
— Да тут недалеко от Острога есть жиночий какой-то монастырь, а от него верстах в пяти лежит деревушка Пологи, там вот должен венчаться, кажись, даже сегодня, один наш комиссар, пан Фридрикевич, ну и просил Тамару к себе шафером на венец.
— Ха, ха, вот и горазд! Эх, фортуна нам, видно, еще не изменила, — продолжал чрезвычайно оживленно Мазепа, — значит, погуляем еще с добрым товарищем, тряхнем стариной! Покажем этим волынским турам, как варшавяки гуляют! Кстати, и червончики залежались в кешене. Да, к слову, что ж он тут поделывал за эти два года? Я слыхал о какой-то удалой шутке, наезде, похищенье, да только толком не могли мне рассказать.
— Д–да, было дело, — ответил хвастливо шляхтич, подкручивая свои щетинистые усы. — Правду сказать, я ему много помог в этой штуке советом и уменьем, ну и саблей! Однако ж и отделали дельце! Ух, и красотку достали такую, что чудо! — шляхтич подмигнул, поцеловал концы своих пальцев и воскликнул в восторге: — Хлопка, но, клянусь, пальчики оближешь!
— Да где же это? Как? Когда? — произнес Мазепа, с трудом сдерживая невыносимое волнение, охватившее его при наглых словах негодяя.
— Да вот с год тому назад, — продолжал охотно шляхтич и передал Мазепе со всевозможными украшениями историю нападения на степной хутор, варварскую расправу с обитателями его, смерть Сыча и, наконец, похищение несчастной Галины.
Увлекшийся шляхтич во всех этих рассказах выставлял себя героем и главным виновником всего происшествия.
Сцепив от невыносимой душевной боли зубы, с лицом, бледным как смерть, слушал Мазепа эту наглую болтовню.
— Да вот еще, что забавнее всего! — вскрикнул наконец расходившийся холоп, не замечая того впечатления, какое производил на Мазепу его рассказ. — Красотка наша ведь была невестой одного хлопского быдла — Мазепы; говорят, что он теперь у Дорошенко генеральным писарем, что ли; так, шельма, боясь, чтобы кто-нибудь не отбил ее у него, и запрятал ее в этой дикой степи!.. Ну, от всех-то скроешь, а от нас нет! Мы пронюхали об этом и, когда дурень готовился уже к свадьбе, налетели, ха, ха, ха! И вырвали у него красотку из-под самого носа и, так сказать, черт побери, в самый горячий момент!
— Ну, и что же он? — произнес с усилием Мазепа.
— Сбесился, пане! Летал, говорят, по всей степи, все перерыл — да куда ж ему, безмозглому хаму, найти нас…
Но шляхтич не договорил своих слов.
— Он уже нашел их, мерзавец! — раздался в это время за ним громовой возглас, и тяжелая рука Гордиенко вцепилась ему в шею.
— Цо то? Цо то за жарт, панове? — крикнул испуганный шляхтич, пробуя высвободиться из непрошеных объятий Гордиенко, но, взглянув в искаженное от бешенства лицо Мазепы, понял сразу все… Лицо его побледнело и осунулось.
— Милосердья… милосердья… — пролепетал он едва внятно, с трудом ворочая одеревенелым языком…
— Ни слова о милосердье! — прохрипел Мазепа, вырывая из ножен саблю, в то время как Гордиенко стащил с коня свою жертву и, скрутивши руки за спиной, связал их веревкой.
— Что сделали вы с Галиной? Правду, слышишь, всю правду!..
— Ничего… як Бога кохам, ничего…
— Где же она?!
— Ушла… убежала…
— Ты лжешь, собака!., говори правду… или… я… — Мазепа занес над головою шляхтича саблю.
— Клянусь Богом, убежала! — вскрикнул тот с такой поспешностью, что Мазепа на минуту отстранил свою саблю. — Я сам помогал ее побегу, я сам освободил ее от Тамары!! Я… Я… ее, как брат сестру…
— Лжешь, пес! — крикнул бешено Мазепа и, толкнувши шляхтича в грудь ногой, обратился к подоспевшим в это время казакам: — Удавить его!
Услыхав это приказание, шляхтич пришел в какое-то безумное состояние.
— На Бога… милосердье… — залепетал он, перерывая свои слова рыданиями и судорожно хватаясь за ноги Мазепы.
— А ты знал милосердие, когда, как зверь, подкрался со своим паном к беззащитным людям? — прохрипел, наклоняясь к нему, Мазепа. — Лучше благодари Бога, что мне нет времени возиться с тобою, а не то я придумал бы тебе такую смерть, от которой у сайого дьявола поднялись бы волосы дыбом на голове.