Танеев был уже раньше знаком с Самойловичем и, памятуя отзывы Неелова, относился к нему весьма благосклонно, — поэтому он встретил Самойловича чрезвычайно радушно.
После обычных расспросов о здоровье Танеев понизил голос и произнес, наклоняясь к Самойловичу:
— Ну, что, как гетман?
— Гневен, зело гневен! — Самойлович глубоко вздохнул. — Все на Москву грозится войной идти. Говорил я с ним, ублажал его… Слушать не хочет… обвесели хоть ты его, боярин, а не то…
Самойлович многозначительно замолчал и продолжал дальше:
— Велел мне сейчас распорядиться, чтобы все казаки были готовы, на правый берег хочет завтра ехать!
— Зачем?
— Говорит, что в Киев на богомолье, а в том один Бог ведает!
— Может, к Дорошенко?
Самойлович приложил палец к губам, испуганно оглянулся кругом и произнес тихо:
— Прости, вельможный боярин, не горазд мне здесь беседовать с тобою. Гетман очень неспокоен стал, всех подозревает, а найпаче меня, велит своим челядинцам надзирать за нами и ночью, и днем. Прости, боярин, ухожу; боюсь, коли увидят меня с тобою, не было бы беды.
Самойлович низко поклонился Танееву и вышел из покоя. Выйдя на двор, он начал нарочито громко отдавать приказания для приготовления к предстоящей поездке гетмана, так что через полчаса все во дворе гетманском знали, что гетман завтра уезжает в Киев.
Сделавши здесь свое дело, Самойлович. опять возвратился в гетманские покои. Он был уверен, что Многогрешный при своем возбужденном состоянии выскажет теперь Танееву все, что таилось у него в глубине души, а потому ему желательно было, чтобы и Неелов сделался свидетелем этой беседы.
Он отыскал Неелова и пригласил его следовать за собой. При содействии Горголи они вошли в соседнюю с гетманской приемной комнату и заняли место у скрытого в стене потайного слухового окна.
Голос гетмана, громкий, сердитый, слышался явственно, но сразу было трудно разобрать, о чем он говорил.
Самойлович и Неелов начали внимательно вслушиваться и через несколько минут поняли, что речь шла о Киеве, но вот сердитый голос сразу оборвался, видимо, заговорил Танеев. Но не долго говорил он, — через минуту снова раздался гетманский голос, и так громко, так резко, что до слушателей совершенно ясно донеслись произнесенные им слова:
— Никаким словам вашим не верим. Чего очи наши не видали, а уши не слыхали, ничему тому не верим. Много нам писаного из Москвы посылают, только бумагою да ласковыми словами утешают, а правды никогда не объявят. Да только не думайте, что с дураками в прятки играете. Время пришло нам свой разум держать!
Снова в комнате стало тихо, — видимо, Танеев успокаивал гетмана, и вот опять раздался бешеный крик гетмана:
— Что толковать! Знаем мы, что вы тайно отдали Киев ляхам, для того и послов наших на совещание с польскими комиссарами не допустили, чтобы нам отдача Киева неведома была. Не саблею вы взяли нас и преславный город, — поддались мы под вашу руку доброхотно, для единой православной христианской веры, а коли вам город Клев и Запорожское Войско не надобны, так забирайте из наших городов своих стрельцов и воевод, сыщем мы с Войском Запорожским иного государя. Я, гетман, видя ваши неправды, решил сам за свой край стоять; тотчас после Светлого воскресения пойдем сами в польское государство великим собранием! Ну, а как над польским государством что-либо учинится, тогда и кому-то иному достанется!
Далее Самойлович и Неелов не могли уже разобрать слов гетмана: речь его становилась все возбужденнее и возбужденнее… Судя по ее тону, Самойлович заключил, что гетман уже окончательно вышел из себя.
Вот послышалась опять тихая речь Танеева, но не прошло и нескольких минут, как его перебил бешеный возглас гетмана:
— Все вы набрались от поляков их лукавых слов и нравов, и ты, Александр, коли еще раз ко мне с неправдой приедешь, то будешь в Крыму!
И вслед за этим двери гетманской приемной распахнулись, и из них вышел Танеев, весь красный и смущенный необычайно резким приемом гетмана.
— Что, слышал? — обратился Самойлович к Неелову.
— Слышал. Готовьтесь к вечеру, — ответил тихо Неелов, и приятели разошлись.
Наступил теплый зимний вечер, снег падал мягкими хлопьями, устилая белым пушистым ковром узкие улицы Батурина. На улицах было темно и пустынно, редко когда попадались запоздалые прохожие, закутанные в кереи. Кругом было тихо, безмолвно, только иногда ленивый лай собаки да протяжные окрики часовых, доносившиеся с городских стен, нарушали эту тишину.
В занесенных снегом домиках кое–где еще светились красноватым огоньком маленькие окна, но большинство домов было уже погружено в полную темноту.