Последние слова вырвались у Мазепы с особенным пылом, он прижал к себе Галину и прильнул долгим горячим поцелуем к ее устам.
— Любый мой, коханый мой, хороший мой, — прошептала Галина, обнимая его.
— Любишь меня, любишь?
— Ох, так люблю, что даже и сказать не умею!
— Голубка моя, родная моя — устрою тебе золотое гнездышко, уберу тебя, как лялечку, сам буду смотреть за тобой, ветру не дам дунуть на тебя, пылинке не дам сесть, — заговорил Мазепа, привлекая к себе Галину и нежно проводя рукою по ее светлым волосам: — И никогда, никогда не расстанусь уже с тобой, до самой могилы!
— Господи! Боже мой! — вскрикнула Галина и, вдруг схватив неожиданно руку Мазепы, принялась покрывать ее горячими поцелуями.
— Что ты делаешь, голубко моя, дорогая моя! — Мазепа с силою отнял свою руку и повернул к себе личико Галины. По лицу дивчины катились крупные слезы.
— Что с тобою, ты плачешь? — произнес он испуганно, прижимая ее к себе и отирая с ее лица слезы. — Может, я обидел тебя?
— Нет, нет, — отвечала сквозь слезы Галина, — любый мой, коханый мой, я так люблю тебя, так люблю, только сказать не умею, а мне аж тяжко… Вот тут, тут, — она указала на сердце, — даже давит. И ночью, ты знаешь, я даже ночью спать не могу, все думаю о тебе… Хотелось бы не разлучаться с тобою ни на одну хвылыночку!
— Счастье мое! И не будешь ты больше разлучаться со мной никогда, никогда! — прошептал горячо Мазепа, прижимая к себе Галину.
— Ох, не говори так, Иване! А твоя мать, — может, она и не согласится на нашу свадьбу?
— Согласится, согласится… я уже говорил ей об этом. Теперь уже ничто не помешает нам.
С этого дня жизнь Мазепы и Галины потекла еще счастливее. Каждый вечер забегал Мазепа в хату Остапа и, усевшись с Галиной в уголке, толковал с ней о их будущей жизни, строил всевозможные планы, рисовал ей заманчивые картины ожидавшего их счастья.
Галина расцветала с каждым днем, как цветок под лучами солнца. Она была так счастлива, что иногда ей казалось, что она даже задохнется от счастья. Она любила Мазепу всем своим существом. Не принимая никакого участия в политической жизни своей родины, она всю свою любовь отдала Мазепе и любила его так преданно, так безраздельно, как только может любить чистое девичье сердце. И Мазепа обожал Галину. Он окружал ее самым нежным вниманием, в котором соединялись и пламенная любовь жениха, и нежная забота матери.
После разорения хутора у Галины не осталось никакого имущества, но Мазепа не хотел, чтобы Галина вошла в его дом без хорошего приданого, не хотел, чтобы она чувствовала в чем-нибудь лишение. Каждый день, приходя в хату Остапа, он приносил с собою какой-нибудь новый гостинец Галине и сообщал ей о каком-нибудь новом приобретении, которое он сделал для их будущего хозяйства.
Так неслось время легко и незаметно.
Прилетели наконец и Рождественские праздники, и вместе с ними прихлынула в Чигирин новая волна радости и веселья. Каждая мелочь приобретала теперь для Мазепы и Галины какое-то особенно радостное значение. Правда, Галина только в первый раз в своей жизни видела вертепы, и коляды, и все другие милые обычаи и обряды народные, которые так украшают Рождественские святки. Но главную прелесть придавало всем этим удовольствиям то, что Галина смотрела на них вместе с Мазепой, так как, ввиду праздничного времени, он был более свободен и проводил теперь все дни у Остапа. Вспоминая, как она проводила Рождество ровно год тому назад в католическом монастыре, одинокая, измученная, лишенная всякой надежды, — Галина еще с большей нежностью льнула к Мазепе, боясь утерять хоть одну минуту, которую она могла бы провести вместе с ним.
В один снежный, сумрачный день, когда Галина с Мазепой сидели у окна и, окруженные мягкими сумерками, вели тихую беседу о своем будущем счастье, в хату вошел Гордиенко и, поздоровавшись наскоро с Галиной, произнес встревоженным тоном:
— Плохие вести пришли, пане–брате!
— А что, патриарх прислал отказ? — всполошился Мазепа.
— Да нет, гораздо горше. Вести с левого берега…
— Что ж такое?
— Да вот, иди со мной, все узнаешь…
Мазепа поднялся с места.
— Но ведь ты вернешься? — произнесла испуганно Галина, удерживая Мазепу за руку. — Ты расскажешь мне все, что случилось!
— Вернусь, вернусь, голубко! — Мазепа стиснул крепко руку Галины и вышел вслед за Гордиенко.
LXIII
Лишь только Мазепа и Гордиенко переступили порог сеней, как в лицо им пахнул порыв холодного ветра, кружившего мириады снежных хлопьев. Мазепа нахлобучил на лоб шапку, запахнулся покрепче в керею и, сделав рядом с Гордиенко несколько шагов, произнес негромко: