— Ну, что же случилось? Говори.
— А то, что гетмана Демьяна не стало в Батурине.
— Как так? Что ты говоришь! — Мазепа даже невольно остановился.
— Не стало гетмана в Батурине, арестовали его ночью старшины, да и отправили в Москву.
— Да за что же?
— Говорят, за зраду.
— Но как же они осмелились?
— А видно, нас с тобой не побоялись, имели, значит, добрую опору.
— Нет, нет! Не может того быть! — вскрикнул Мазепа с приливом небывалой энергии. — Это наговоры, слухи! Не может этого быть! Не может!
— А вот ступай скорее к гетману: там все узнаешь.
Не чуя земли под собою, Мазепа поспешил к гетману.
Он шел так быстро, что даже не замечал снежной метели, бившей ему прямо в лицо. Снег засыпал ему грудь, но возмущенный, взволнованный Мазепа не замечал ничего. Весть, сообщенная Гордиенко, была ужасна, и если она была действительно справедлива, то грозила разбить в один миг все долгие труды Мазепы. Мазепа не шел, а мчался к гетману.
У Дорошенко он застал уже Кочубея и еще несколько старшин. Лица всех были встревожены; Дорошенко взволнованно шагал из угла в угол.
— Ты слышал? — обратился он к нему сразу же, лишь только Мазепа показался в комнате, — Многогрешного арестовали и отправили в Москву.
— Ясновельможный гетман, я не верю этой чутке, этого не может быть! — возразил настойчиво Мазепа.
— Ха, ха, ха! Не может быть! — вскрикнул горько Дорошенко. — Да вот же универсал этих старшин, вот они сами объявляют, что арестовали Многогрешного за зраду, какую он умыслил вместе с Дорошенко, и отправили его на суд в Москву, — и Дорошенко указал Мазепе на бумагу, лежавшую на столе.
Мазепа остановился как вкопанный среди светлицы.
Так, значит, эта новость была справедлива! Итак, если Москва за сношения Многогрешного с Дорошенко обвинила первого в измене, значит, она не доверяет Дорошенко, значит, кто-то восстановил ее против него. Но кто же? Кто? — Самойлович! — мелькнуло вдруг как-то сразу в голове Мазепы, и глухое бешенство овладело им. — Да, да, Самойлович! И как это он, Мазепа, предусматривая все, забыл о нем? А этот проклятый крот рылся, рылся в темноте и вот теперь подрыл так стройно воздвигнутое здание. Но откуда он узнал о союзе Дорошенко с Многогрешным? Ведь все дело велось так тайно, так хитро. А, да не все ли равно откуда? — суть ведь в том, что он узнал, донес и расстроил великолепно затеянное дело. Расстроил, да, расстроил! Для Мазепы уже не оставалось сомнения в том, что теперь дело соединения с Москвою расстроилось навеки.
Эта мысль, казалось, овладела и всеми находившимися в покое.
Все угрюмо молчали. В этой мрачной тишине раздавался только шум тяжелых шагов Дорошенко.
Но вот гетман круто повернул и остановился против Мазепы.
— Что делать? — произнес он отрывисто.
Мазепа молча потупил глаза, — на этот вопрос не было никакого ответа.
— Я напишу письмо в Москву, я расскажу им все, для чего ссылались мы с Многогрешным.
Из груди Мазепы вырвался подавленный вздох.
— Нельзя же так пропадать человеку, — продолжал горячо Дорошенко, — Демьян — честный казак и неповинен ни в какой зраде, не на зраду намовлял я его, а на доброе дело к вечной славе христианской. Пускай Москва казнит тех Иуд, что гетмана своего оклеветали, а гетману пусть возвратит его доброе имя и булаву.
— Что ж, напишем, — ответил Мазепа, — только, думается мне, что теперь уже лист наш не поможет ничем гетману Демьяну.
На другой день Дорошенко написал в Москву пространное письмо, в котором страстно оправдывал Многогрешного, клялся Москве в чистоте своих намерений и просил ее назначить суд над предателями старшинами. Но, как и предсказывал Мазепа, письмо это не достигло желанного результата, а даже наоборот, страстное заступничество Дорошенко за Многогрешного набросило еще большую тень на последнего.
Вскоре в Чигирин пришло известие о том, что Многогрешного обвинили в Москве в сношениях с Дорошенко с целью подчинить Украйну Турции и вовлечь Москву в погибельную, кровавую войну, и что вследствие этого тяжкого обвинения Многогрешного присудили к смертной казни и, только благодаря просьбе царевичей Петра и Иоанна, заменили смертную казнь ссылкой в Сибирь. Известие это произвело потрясающее впечатление на Дорошенко и на всех окружающих. Кроме того, что судьба Многогрешного возбуждала во всех глубокое сожаление, известие это окончательно подтверждало предположение Мазепы, что теперь уже Москва не примет ни в каком случае Правобережной Украйны под свой протекторат.