Впрочем, через несколько дней пришло из Москвы и официальное подтверждение этого предположения. Прибывший из Москвы гонец привез Дорошенко письмо, в котором ему объявлялось, что Москва ни в каком случае не может принять Правобережной Украйны, так как не желает нарушать мирного договора с ляхами, и советует Дорошенко оставаться верным королю, его законному государю.
Хотя все чигиринцы уже со времени ареста Многогрешного ожидали подобного ответа, но все-таки в душе их еще теплилась слабая надежда, — теперь же всякая надежда была уничтожена: ужасная истина стояла перед глазами.
Мрачное уныние водворилось в Чигирине. Веселье, шутки, смех — все сразу угасло.
Мазепа стал угрюм и неразговорчив. Галина смутно понимала причину всеобщего угнетения, но, видя немое страдание Мазепы, она старалась всеми силами хоть сколько-нибудь утешить его.
— Голубка моя, дорогая, — говорил Мазепа, когда она нежно ласкалась к нему, — посыпятся теперь на нас тяжкие беды со всех сторон.
И беды не замедлили появиться.
Не прошло и трех недель после получения отказа из Москвы, как в Чигирин пришло известие о том, что Ханенко уже выступил из Крыма, что Собеский со своей стороны уже подвигается к северной границе Украйны. Почти одновременно с этим известием пришла с левого берега весть о неудачном восстании, поднятом Гострым и Марианной. Вслед за этой вестью через две недели пришла, наконец, и весть, сразившая Дорошенко, как громовым ударом: это была весть об избрании Самойловича гетманом Левобережной Украйны.
Теперь надежда на помощь левобережных братьев была утеряна. Злейший враг Дорошенко, Самойлович, употребил бы все зависящие от него средства, чтобы погубить его, и ни за что бы не протянул ему руки помощи, да Дорошенко и не принял бы ее. Все в Чигирине понимали это, и потому весть об избрании Самойловича произвела на всех такое же впечатление, как первый удар похоронного колокола.
Одна только гетманша скрывала в глубине своей души небесную радость. Эта весть звучала для нее райской музыкой: она возвещала ей скорое спасение и торжество ее дорогого коханца. Фросе надо было употреблять невероятные усилия, чтобы скрывать свою радость, тем более, что Дорошенко, возмущенный возвышением своего ненавистного соперника, начал снова как-то ревниво и подозрительно следить за ней.
Все кругом погрузились в какое-то мрачное отчаянье. Под влиянием этого последнего удара все словно оцепенели. Даже Мазепа утратил свою обычную энергию. Гордиенко молчал, гетман осунулся в несколько дней. Все видели только один исход, но хотели хоть на несколько дней отдалить его от себя.
Между тем надо было действовать. Украйна стояла теперь среди готовых к бою врагов. Правда, наступившая перед Масляной распутица и снежные бури еще оберегали ее от вторжения врагов, но такая погода могла продержаться месяц, не больше, а там далее, при первом веянье весны, в Украйну должны были хлынуть со всех сторон вооруженные полки. Надо было готовиться к встрече недобрых гостей, нужно было искать подмоги.
Но где? У кого?
Темный, но властный призрак стоял перед всеми и, словно глубокая бездна, манил к себе оцепеневших от отчаяния людей.
Однажды в сумрачный, ненастный день, когда мокрый снег валил с неба на черную от грязи землю, в хату Остапа вошел Мазепа. Он вошел, молчаливый, мрачный, и, сбросивши не спеша мокрую керею и шапку, остановился у дверей.
В хате было как-то грустно и неприютно. Орыся качала на руках дремавшего ребенка и украдкой утирала набегавшие на глаза слезы. За столом сидели Остап и Гордиенко и угрюмо молчали; словно прибитый морозом бледный цветочек, сидела у окошка Галина; она, видимо, высматривала Мазепу. При звуке стукнувшей двери дивчина вся вздрогнула: первое движение ее было броситься к Мазепе навстречу, но, увидевши его расстроенное лицо, она только молча устремила на него тревожный, вопросительный взгляд. При виде Мазепы все почувствовали какой-то холодок в сердце, — по лицу его видно было, что он пришел недаром.
С минуту длилась пауза, долгая, мучительная.
— Ну, панове, свершилось! — произнес наконец глухо Мазепа, не глядя на присутствующих.
— Что? — спросили разом Остап и Гордиенко и приподнялись с мест.
— Послали уже в Царьград послов к султану.
В хате послышался тяжелый вздох.
— Эх! — вскрикнул с горечью Гордиенко и, ударив с силой кулаком по столу, опустился на лавку. — Значит, уже конец всему, — крышка!
Все молчали.
Мазепа подошел к столу и также опустился на лаву.