— Да и у Многогрешного дело далеко не так просто, как это кажется ясновельможному гетману, а важнее всего то, что с Острогом дело еще терпит, а с Запорожьем ждать нельзя.
Но Дорошенко не слушал уверений Мазепы и стоял на своем. Долго пришлось Мазепе спорить с гетманом, пока наконец Дорошенко согласился на том, что Мазепа выработает с ним сперва статьи, необходимые для послов, отправляемых в Острог, а потом уже отправится сам на Запорожье и к Многогрешному, а возвратившись оттуда в Чигирин, все-таки поедет сам лично в Острог.
Покончив разговор с гетманом и простившись с ним, Мазепа вздохнул наконец с таким облегчением, как будто с плеч его скатилась непомерная тяжесть. Эта временная отсрочка, которая все-таки должна была дней на пять оттянуть отъезд его на Запорожье, пришлась ему сильно не по душе, но все-таки это был лучший исход. Делать нечего, надо подчиниться воле гетмана, а потому Мазепа решил попросить Гордиенко, не ожидая его, отправиться вперед на Запорожье и собрать там под шумок необходимые сведения.
Не откладывая своего намерения, Мазепа отправился к Остапу и попросил Гордиенко к себе на ночлег.
— Ну, брат, погано дело выходит, — обратился Мазепа к Гордиенко, когда тот вошел вслед за ним в покой.
— А что такое?
— Гетман задерживает меня!
— Как так?
— А вот, хотел было совсем меня отправить в Острог, едва удалось уговорить его, что Запорожье теперь важнее для нас, а то и слышать не хотел. Да и то вот требует, чтобы я еще дней пять здесь остался для составления инструкций послам.
— Гм… — произнес в раздумье Гордиенко. — А часу тратить не нужно было бы.
— Вот потому-то я хотел просить тебя, брате, чтобы ты ехал вперед, не дожидаясь меня, и разведал бы там, пока что, среди братчиков, не слыхали они чего про разорение хутора, про Галину, да разом с тем и подготовил бы их к моему приезду.
— Горазд, горазд! — воскликнул весело Гордиенко. — Я и сам хотел было сказать тебе, что нам вместе приезжать на Запорожье как-то не годится. Раз бы они узнали, что я уже поступил на службу к Дорошенко, так не стали бы верить моим словам, а подумали бы, что меня Дорошенко за гроши купил. А так, — Гордиенко усмехнулся и подморгнул Мазепе, — сам знаешь, вернее будет. Так завтра же я и еду, а ты тоже не запаздывай!
— Спасибо, брате! — произнес с чувством Мазепа, сжимая руку своего побратима. — Век не забуду!
— Пустое, не хвали заранее. Тогда будешь говорить, когда дело будет сделано!
До поздней ночи говорили еще приятели о надвигающихся смутных днях, о Дорошенко, о Ханенко, о Галине.
На другой день Гордиенко распрощался с Мазепой, Остапом и Кочубеем и отправился на Запорожье, а Мазепа занялся с Дорошенко составлением инструкций для послов. Решено было поставить Польше самые широкие требования; прежде всего было поставлено требование полной свободы православия и решительного уничтожения унии; православный митрополит, а с ним пять епископов должны были заседать в сенате. В места, где жительствуют казаки, запрещался въезд панам; им дозволялось только получать доход со своих имений. Коронным войскам дозволялось являться в Украйну только по требованию гетмана, и тогда они должны были находиться под его исключительным начальством. Если же король хотел бы потребовать казацкое войско, то должен был прислать указ гетману, и тогда гетман отправлял войска в Польшу, передавая над ними начальство своему наказному гетману. Все решительно, вплоть до устройства школ и академий, было рассмотрено в этих инструкциях, но особенное внимание обратили Дорошенко и Мазепа на ненавистную всем унию; они требовали даже, чтобы самое название унии было уничтожено во всех законах. Конечно, на все эти требования, а особенно на уничтожение унии, поляки не могли согласиться ни в каком случае, так как таким образом они должны были бы отказаться от своей заветной цели уничтожения православия — схизмы, которое они считали ересью и преследование которого они считали за благое дело. С грустью сознавали Дорошенко и Мазепа, что Польша никогда не согласится на подобные условия, но без них нечего было и думать о соединении. Старшина, казачество и весь народ до того ненавидели унию, что не могли даже и слышать этого слова. Несколько раз обращался Дорошенко к Москве с предложением принять Правобережную Украйну под свой протекторат, но в силу Андрусовского договора и мира с поляками — Москва решилась этого не делать, а потому Дорошенко и Мазепа желали употребить всевозможные средства, чтобы заставить Москву поссориться с Польшей и разорвать с нею мир; но пока, защищая свою веру, они думали обращаться к басурманам. Это была ужасная ирония судьбы, но Дорошенко думал, что пока для него не было другого исхода: или соединиться с христианской державою и допустить в своей стране все ужасы унии и насилия католического духовенства, или принять турецкий протекторат и охранить тем свою православную веру. Охранить? Надолго ли? Этот вопрос подымался каждый раз из глубины души гетмана и оставался без ответа… Но во всяком случае теперь, по мнению Дорошенко, не было из чего выбирать, надо было только выиграть время для того, чтобы соединиться с турками. Поэтому Мазепа и Дорошенко решили послать прежде всего еще послов в Острог с требованием заставы, т. е. заложников безопасности казацких послов. Заложниками требовал Дорошенко гнездинского архиепископа и других знатных особ. Без сомнения, поляки ни за что не согласились бы выдать таких заложников, и по этому поводу должна была неминуемо завязаться длинная переписка. Покончив все эти дела, Мазепа получил наконец от гетмана разрешение ехать на Запорожье.