— Ох, батьку атамане, — вздохнул Мазепа, — да разве ты думаешь, что своя охота ведет нас к басурману? Не грызет ли и нас то же, что и тебя, что у басурман должны искать опоры?.. Да что поделаешь, нужда переменяет закон. Мы с Дорошенко верим только в свою властную силу, в свою хату, в свою правду, но для того, чтобы сохранить ее, нам надо искать теперь у кого-нибудь на время помощи и защиты? Но у кого? Укажи? Затем я и приехал, чтобы порадиться с тобой и с честным товарыством о том, что делать, когда ляхи откажутся утвердить наши условия. У кого искать тогда помощи и защиты?
Сирко нахмурился.
— Только не у басурман, — произнес он сквозь зубы, и голос его прозвучал такой упорной, непримиримой ненавистью, которая ясно свидетельствовала, что никакие доводы не в состоянии будут убедить его. — Не у басурман! — воскликнул он громко, быстро поднялся с места и заговорил отрывисто, возбужденно: — Не может быть у Запорожья мира с татарвой, не может! Не может! А если вы вздумали мириться с ними, так разрушайте же и нашу Сечь — не нужна она! По шапке нас, старых дурней! Ха, ха! Новые люди на Украйне народились! Новые звычаи пошли!
— Постой, постой, батьку! — постарался остановить его Мазепа. — Дай высказать все, выслушай меня! И ты и мы печемся о благе несчастной, заплаканной неньки, отчего же нам не соединить руки и не идти вместе к одной цели? Ты знаешь гетмана Дорошенко, он может ошибиться, — несть–бо человек, аще жив будет и не согрешит, — но сердцем он больше всего предан отчизне; не из-за корысти, не из-за булавы хлопочет он, выслушай же меня, помоги нам и словом и рукою в эту тяжкую годину.
Слова Мазепы, произнесенные искренним тоном, казалось, слегка утишили вспышку Сирко.
— Я верю Дорошенко, — произнес он отрывисто, — ты знаешь, я сам не раз выручал его, на все согласен идти с ним, но эти басурманы!.. — Сирко заскрежетал зубами и вскрикнул снова: — Не верю им, не верю!
— На время, пане атамане, только на время! — подхватил Мазепа. — Ты говоришь, что если мы заключим мир с басурманами, то Запорожье уже не нужно, — наоборот, для этого мира и нужно, чтобы наше славное Запорожье крепло и росло; только тот мир и крепок, за которым стоит отточенный меч. Да ведь не только от одних турок должно защищать нас Запорожье, а и от всех других врагов, а их у нас, — Мазепа вздохнул и махнул рукой, — больше, чем звезд на небе. Поэтому-то и надо нам прежде всего соединить нашу Украйну и вернуть наше Запорожье, — наше расшматованное сердце. — И Мазепа заговорил о задуманном Дорошенко плане соединения Украйны, о том, что Многогрешный готов соединиться с Дорошенко и стоять заодно, о том, что они задумали употребить все усилия, чтобы рассорить Москву с Польшей и заставить ее нарушить Андрусовский договор. — И если этот план им удастся, тогда они пойдут под московскую руку, если же нет, то придется на время поддаться Турции; да, это последнее, пожалуй, будет вернее, потому что от нее со временем легче будет отделаться.
Мазепа говорил с редким воодушевлением. Молча слушал его Сирко, расхаживая из угла в угол; хотя он не давал ответа, но видно было, что обаятельная речь Мазепы производила на него неотразимое впечатление. Сурово сжатые брови его разгладились, сумрачные морщины сбежали с лица, гневные глаза глядели теперь мягко и задумчиво.
— Разумная у тебя голова, пане, — произнес он наконец, останавливаясь подле Мазепы и опуская ему ласково руку на плечо. — Будет с тебя когда-то великая слава Украйне, только не поддавайся на басурманскую прелесть, не заведи своего края в тяжкую неволю. Ты моложе нас, будешь жить, когда нас уже не станет, и высоко подымешься, только помни всегда о нашем казачестве, о нашем бедном люде — помни, Мазепа: кому много дано, с того много и взыщется.
Эти пророческие слова заставили дрогнуть сердце Мазепы.
— Спасибо тебе, батьку, на добром слове, — произнес он прочувствованно. — Только хвалишь ты меня больше, чем того моя голова заслужила.
— Нет, друже, я не льщу, да и зачем мне льстить, — ответил Сирко, — помнишь, еще тогда у Сыча я заметил тебя и говорил тебе те же слова.
Переход к Сычу чрезвычайно обрадовал Мазепу.
— У Сыча? — повторил он поспешно. — А что, пане атамане, не слыхал ты о нем ничего?
— Нет, — произнес Сирко, садясь за стол, — все горе, да хлопоты, да тревоги, с того часу и не заезжал на хутор.
— Как? — изумился Мазепа. — Так ты и не знаешь, что хутор весь разграблен, сожжен, что Сыч и все хуторяне убиты, а Галина или замучена, или продана в турецкий гарем?
Сирко невольно отшатнулся от Мазепы.