Фридрикевич торжественно умолк и стал наблюдать за впечатлением, какое произвела его речь на игуменью. Выражение лица последней сделалось серьезным и озабоченным: слова пана комиссара, видимо, произвели свое действие.
— Да, это дело серьезней, чем я предполагала, — произнесла она медленно, после короткого раздумья, — и мы обязаны прийти на помощь нашей отчизне.
— И отчизна навек не забудет этого благодеяния и ваших о ней молений, — сказал растроганный Фридрикевич, — она и теперь с радостью даст некую лепту…
— Да как-то неловко и брать ее от растерзанной Польши, — замялась игуменья.
— Лепта вдовицы, святая мать, и, по словам пана Езуса, драгоценнейшая: и я осмелился бы за святое содействие предложить пятьдесят тысяч злотых.
— О? Это чрезмерно! — даже вспыхнула появившимся на желтых щеках румянцем игуменья. — Впрочем, если это лепта вдовицы…
— То она отринута быть не может, — подхватил ходатай за интересы отчизны, — теперь, значит, весь вопрос в Галине: если она не забыла своего жениха и захочет к нему вернуться, то справа Речи Посполитой выиграна, если же ее поглотила уже святая монастырская жизнь, то, значит, таково предопределение Божие.
— Мне кажется, что она мало была чувствительна к католическим догмам; впрочем, узнаем сейчас. — И игуменья велела позвать к себе Галину.
Галина вошла еще более смущенной, чем накануне: ее, видимо, страшно тревожило вторичное требование к себе матери игуменьи, но когда она увидала в приемной незнакомого ей шляхтича, то сердце у нее забилось в груди и оцепенело, лицо покрылось смертельной бледностью, и белица, чтоб не упасть, должна была ухватиться за высокую спинку кресла.
— Не бойся, дочь моя, — успокоила ее нежно игуменья, — ты видишь здесь не врага своего, а друга… — И преподобная мать передала ей сообщение пана Фридрикевича.
При имени Мазепы Галина зарделась, как маковка, и прижала руки к груди, словно боясь, чтобы из нее не выпрыгнуло от чрезмерной радости сердце, а потом вдруг неожиданно зарыдала.
— Успокойся, успокойся, дитя мое, — стала утешать ее с материнской любовью настоятельница, — я понимаю твое горе разлуки, но оно вскоре сменится неожиданным счастьем: кто претерпит, тому Господь и воздаст. Твой жених и прислал сюда к нам своего друга, вельможного пана Фридрикевича, чтобы ходатайствовать, от своего имени и от имени гетмана Дорошенко, о разрешении кляштором данных тобою обетов, и я вот тебе объявляю, что обитель, укрывши тебя от напастников и предложивши тебе духовный путь ко спасению, тем не менее, не накладывает на твою волю уз, и коли ты пожелаешь возвратиться в мир, в мир греховный, для вкушения земных, преходящих радостей, то наша святая брама пред тобою отворится. Итак, все зависит от твоего выбора, дитя мое, пожелаешь ты остаться с нами, мы посвятим тебя немедленно в ангельский чин, пожелаешь возвратиться в мир, — мы за тебя будем молиться, чтобы ты и в мире осталась чистой сердцем и признательной к нашему попечению.
Галина поражена была, как громом, этой налетевшей на нее нежданно радостью; в вихре опьяняющих ощущений она не могла еще разобраться, не могла ничего сообразить и понять, но чувствовала лишь наплыв неизъяснимого блаженства. Не помня себя, она бросилась на колени перед игуменьей и начала целовать ее руки.
— Встань, встань, моя сиротка, — умилилась даже закаменевшая сердцем игуменья, — мы разрешаем твои обеты и с молитвою отпускаем тебя на волю; ты можешь отправиться сейчас, вместе с другом твоего Мазепы, к своему жениху, чтобы стать ему верной и покорной женой, а нам благодарной доброжелательницей.