Смерть вздрагивает. Не от холода моих слов, не от насмешки, нет. От того, что я честен. Не моя то воля, не моя. А будь моя? Что бы я сделал?
– Рука, которая не может дотянуться всюду, – ей приходят те же мысли, – если ты только попросил бы…
– А тебе зачем? – интересуюсь с ленивым смешком. Теперь можно. Сейчас разговор уходит от меня, переходит на неё, сейчас это уже вопросы к ней.
Смерть молчит. Или думает, или не хочет отвечать, или корит себя за излишнюю откровенность.
– Наверное, жалость, – наконец признаётся она. – Знаешь, все говорят, что мне не дано, но, похоже, лгут. Помнишь Его?
Я хочу пошутить, и поинтересоваться, кого именно среди «Его» она имеет в виду? Как-то так вышло, что и наша, и людская история замаскировала под этим замечательным определением слишком многих.
Но я не успеваю съехидничать. Образ того, о ком она говорит, приходит перед моим внутренним взором – она это умеет. Я не знал Назарея лично, приходил, конечно, посмотреть – шутка ли – сын Бога, а уходит в мучениях и страданиях, при этом совершенно без гнева – кому угодно станет интересно!
Но интерес угас. Осталось отвращение и чувство неправильности. Как-то всё слишком жестоко, и ради чего? Ради кого?.. хотя, у нас всегда были разные понятия о жестокости, что нас и разделило.
– М…кажется, да. Был такой милый мальчик, говорил всем о всепрощении и любви, и за это был убит, – я всё же ехидничаю и сам не знаю почему. От ревности, что ли. Какой-то людской пасынок стал Ему ближе, чем все мы, все первые…
– Я и к нему приходила, – тихо молвит Смерть, – до того, как всё кончилось, понимаешь? я предлагала. Знала, что не должна была, но мне было жаль его, и я сказала, что если он попросит, я всё прекращу сейчас.
– И порушишь всевышние планы? – удивление было сильнее приличий. – Такое даже мне до конца не по силам.
– Трусливо и глупо, – она смеётся, но хрипло и гадко, точно ворот каркает. – Только никому не говори… репутация, сам понимаешь!
В эту минуту мне плевать на репутацию – на её репутацию, разумеется. Для меня её власть слишком банальна и смешна, моя длится куда дольше. Но я живу не первый век. Я знаю, что минутой мироздание не заканчивается и будет другая, в которой всё продолжится, и мир, и разговор, и её путь, и мой, а потом перехожу ко второй минуте, минуя первую.
Я мятежник, но больше не наивный юнец.
– Разумеется, не скажу, – успокаиваю её. – Но скажи, как он тебя прогнал?
Смерть отходит на шаг, отворачивается. ей неприятно об этом говорить, но она начала сама, а значит – теперь я решаю, когда ей замолчать.
– Сказал, что я глупая, – её голос звучит глухо, – но его мучения кончились, по нашим меркам это произошло даже быстро, а ты?
А я не заслуживаю. И боюсь. В этом мире – смешном и своём мне всё знакомо, даже если явлено не мной. Я чувствую, живу, дышу, творю, существую, мыслю, смеюсь, говорю. Я представляю угрозу и совесть для своего создателя.
А там?.. бездушие серости, ничтожная зернистость вечности? Нет покоя, нет тревоги – одно ничего?
– Я ещё никуда не собираюсь, – я не лгу ей, скрывать и выкручиваться тоже нет желания. – И перестань вмешиваться в планы других, вот тебе мой совет, иначе я повторю слова о том, что ты глупая.
– Я завидчая, – возражает Смерть, но возражает тихо. – Я завидую тому, что вы все выбираете, а я нет. Мне бы кто так сказал! Мне бы кто предложил. Я устала, Светоносный, ус-та-ла.
Чего она ждёт? Жалости? Так не ко мне. Милосердного заступничества? Снова мимо. Или того, что я исполню её пожелание? Так куда же мы без Смерти? к белой тоске!
Она молчит, и я знаю, что Смерть ждёт моей реакции. Но я не молод и не наивен. Я жесток, потому что мир ожесточился, старея. Мой единственный ответ – молчание, а большего она, в самом деле, глупая, не стоит.
– Ты молчишь, – она не выдерживает, – конечно, ты ведь выше меня по статусу, тебе не понять, что такое вечно быть на ненавистной однообразной службе! Хотя ты сам бежал от того, что тебе навязали, бежал, да стал мятежником!
– Молчу, – соглашаюсь я легко, – потому что сбежал от этого, именно поэтому. Я расплатился небом, влил в себя белую ядовитую тоску, познал тьму и лишился многих своих собратьев. Но я вывернулся из навязанных цепей, а ты стоишь и жалуешься на то, что тебе никто не предлагает исхода! Глядите, Смерть, которая хочет Смерти! иззавидовалась она нам, смертным и бессмертным, а всё одно – выбирающим.