Глаза Мэйфлауэра сузились. что-то было не так.
— Тогда где же Хейвз?
— Самое лучшее предположение? Преследует своею горячею напарницу. Я бы солгала, если бы сказал, что сама этого не делала.
— Хочешь сказать, что ничего нет? Ни ареста, ни досье, ни отчета? Ничего?
— Ничего особенного, как будто этого никогда и не было. Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? У тебя такой голос... расстроенный.
— Я в порядке.
— Очень хорошо. Случилось что-то плохое, не так ли?
— Да.
— Ты хочешь поговорить об этом?
— Нет. Я хочу выстрелить кому-нибудь в лицо, черт возьми — прорычал Мэйфлауэр и захлопнул телефон.
Ни отчета об аресте, ни каких-либо записей. Как такое могло случиться?
И тут его осенило.
Питерс не арестовывал Хевйза.
Он вытащил его.
Он почувствовал, что его собственная слепая глупость отпадает, как короста. Конечно, Хейвз не убивал Мансграф. Глупый мальчишка проиграл Гримсби в кулачном бою. Мансграф съела бы его живьем.
Но Питерс был человеком, обладавшим знаниями и умениями, необходимыми для выполнения работы. Хотя зачем рисковать собой, если он мог послать лакея? Возможно, того, кто знал слишком мало, чтобы обвинить его. А еще лучше, зачем вообще давать ему шанс? Позвольте ему выполнить работу, а затем вычеркните его из уравнения.
Но и это тоже не совсем имело смысл. Почему Питерс просто не позволил Хейвзу взять вину на себя? Мальчик, должно быть, знал что-то важное, слишком важное, чтобы рисковать, позволяя ему говорить. Так что заставьте его исчезнуть. Но и это не сработало. Мэйфлауэр и Гримсби оба знали, что произошло. Когда из ареста Хейвза ничего не вышло, они бы стали задавать вопросы. Они стали бы копать.
Его кожу пронзила холодная волна страха.
Действия Питерса имели бы гораздо больше смысла, если бы он не хотел, чтобы Мэйфлауэр или Гримсби не прожили достаточно долго, чтобы задавать вопросы.
Старый дом заскрипел в ночной тишине.
Но не так, как он привык.
Он уловил какое-то движение в оконных стеклах под занавесками.
Он выпрыгнул из кресла, врезался в кофейный столик и сломал две его ножки. Он перекатился и остановился, одновременно выхватывая пистолет.
Позади него фигура в лохмотьях ударила когтистой лапой по креслу в том месте, где только что было его горло, и разорвала обивку. Существо дернулось от досады, что промахнулось, и швырнуло стул через всю комнату, как пустую бутылку из-под виски.
Мэйфлауэр почувствовал, как в его душе разгорается мрачный гнев. Фамильяр. Это существо вошло в его дом и принесло разрушение в его жилище.
Он решил, что это будет последнее действие этого существа.
Он поднял пистолет и открыл огонь.
Пронзительный звон пуль с полыми наконечниками рассек воздух. Существо вскинуло руки, чтобы защитить лицо. Пуля попала прямо в предплечья существа и отбросила его назад, на кухню. Он врезался в обеденный стол, разбив вдребезги дюжину пустых бутылок из-под виски.
Мэйфлауэр поднялся на ноги и бросился в погоню, обнаружив, что существо пытается встать, опираясь на обломки собственных рук.
Оно посмотрело на него, и его капюшон упал, обнажив выбеленный человеческий череп.
— Пожалуйста, не делай этого — прошептал он гулким, полным боли голосом. Это были его последние слова, сказанные, когда он был человеком.
Мэйфлауэр выстрелил ему между глаз.
Череп разлетелся вдребезги, повсюду разлетелись осколки костей. Фамильяр безвольно рухнул на землю, от его тела теперь остались лишь обломки.
Мэйфлауэр несколько мгновений держал оружие на прицеле, переводя дыхание. Должно быть, именно так Питерсу удалось убить Мансграф. У замаскированного фамильяра могло быть достаточно времени, чтобы подобраться к ней поближе, прежде чем она поняла, что это было. Особенно с помощью какого-то подонка-Аудитора, который хотел стать героем.
В груди у него зазвенело, и на мгновение он подумал, что получил удар. Он зарычал и рывком раскрыл телефон.
— Что?
Из динамика донесся негромкий голос Гримсби.
— О, привет, Мэйфлауэр. Это, это я. Я знаю, ты злишься. И у тебя есть на это право. Но послушай...
— Гримсби, у меня нет времени на твои вялые извинения. Питерс просто... — у Мэйфлауэра на мгновение перехватило дыхание.
Питерсу нужна была смерть обоих свидетелей, чтобы его план сработал. Первым был Мэйфлауэр.
Вторым был Гримсби.
— Нет, послушай! — Настаивал Гримсби — Руки нет в Шкатулке для Оберегов! ‘Король Гримсби’, это не опечатка, это координаты. Это место, где мы встречаемся с королем. Неужели ты этого не понимаешь? Она спрятала его в ресторане!
— Гримсби — сказал Мэйфлауэр, стараясь сохранять спокойствие — где ты?
— В моей квартире, а что?
Он уже садился в свой джип, когда заговорил — Убирайся. Убирайся прямо сейчас.
— Что? Почему?
— Потому что я думаю, что за всем этим стоит Питерс, и он только что пытался меня убить, и я думаю, что ты следующий.
— Питерс? Спросил Гримсби, его голос стал немного отстраненным, когда он отвернулся от телефона — Ой. О, нет.
— Гримсби, просто начинай бежать — сказал он, сильнее нажимая на акселератор — Я иду...
Его прервал крик Гримсби на другом конце провода.
Глава 40
Гримсби застыл на месте, услышав слова Мэйфлауэра.
Именно тогда он заметил, что дверца шкафа снова открыта.
Обычно это раздражало его, но сейчас от этого инстинктивного движения по телу пробежал холодок.
Уходить. Убирайся прямо сейчас. Слова Мэйфлауэра эхом прозвучали в его ушах, но было уже слишком поздно.
Приоткрытая дверь со скрипом распахнулась настежь. Сначала внутри было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть, но затем он уловил отблеск когтей, похожих на лезвия.
На внутренней стороне открытой дверцы были тысячи крошечных царапин, которые складывались в кривые рисунки изуродованных фигурок, как у какого-нибудь бедного ребенка, проходящего серьезную терапию.
Между ужасными иллюстрациями грубыми глубокими царапинами были вырезаны четыре слова, повторяющиеся снова и снова.
ЭТО ТАК БОЛЬНО.
Гримсби тупо почувствовал, как телефон выпал у него из рук и упал на пол. Как долго он пролежал там в ожидании? Эта мысль напугала его почти так же сильно, как и сам телефон.
Фамильяр появился из шкафа, расправляя свои длинные уродливые конечности из искореженного металла. Его тело было покрыто рваной тканью, которая скрывала все, кроме бледного черепа, спрятанного глубоко под капюшоном.
— О — пробормотал Гримсби — О нет.
Оно резко склонило голову набок, и это было до странности похоже на человеческое движение, словно кто-то хрустнул шеей после долгого сидения в судорогах. Оно растопырило свои длинные, заостренные пальцы с почти жестокой неторопливостью. что-то подсказывало Гримсби, что оно пришло к тому же выводу, что и он сам: бежать было некуда.
Чулан располагался рядом с входной дверью, так что фамильяр преграждал ему путь к единственному выходу. На мгновение у него возникло желание разбежаться и выпрыгнуть в окно, но он знал, что, пролетев два этажа, он никогда не сможет убежать от этой штуки.
Он почувствовал, как у него подкашиваются колени, и обнаружил, что, оцепенев, пятится к стене.
С каждым шагом, который он делал назад, фамильяр делал еще один шаг вперед.
Разница была в том, что, когда он уперся спиной в стену и у него закончились шаги, фамильяр продолжал приближаться.
Наконец он остановился, его тело, казалось, изогнулось в предвкушении, и Гримсби почувствовал, как его собственный голос вырывается из горла в предвкушающем стоне первобытного страха.
Фамильяр подпрыгнул.
Гримсби закричал.
И если бы это произошло двумя днями раньше, возможно, это было бы все, что он сделал.
Но это был другой Гримсби.
Было ли это из-за того, что он так долго боялся, что привык к этому, как к плохо сидящему ботинку, или из-за того, что он действительно обрел некоторую долю безумной храбрости, сказать было трудно.