Поток голубого огня хлынул вперед, но когда он ударил в туман, который клубился вокруг Гримсби, то разлетелся во все стороны, словно ударился о стену. Огонь взвизгнул, когда туман жадно поглотил его, и образовалось еще больше холодных облаков.
Гримсби почувствовал, как его усталость исчезает, уступая место чему-то уродливому, хрупкому и неумолимому. Он почувствовал, как его грудь наполняется силой, как будто каждое его слово могло изменить реальность.
Он повернулся к фамильярам, которые все еще бешено неслись к нему, и произнес какое-то слово, из его рта вырвался пар.
— Остановитесь.
Он не удивился, когда они это сделали.
Лицо Питерса исказилось от безудержных эмоций, которые Гримсби впервые увидел у него с тех пор, как он сорвался в ресторане накануне. Но на этот раз это была не ярость или разочарование.
Это был страх.
Гримсби почувствовал какое-то грубое, мрачное удовлетворение от того, что вызвал такой ужас у этого человека. И все же, несмотря на ощущение всепоглощающей власти и контроля, его затошнило.
Страх Питерса перерос в панику, он поднял руку и закричал, выпустив еще один залп. Для Гримсби это было так же безобидно, как и первый.
Он указал Рукой, своей рукой, на хранителей и указал на Питерса. Пальцы сжались, пока не остался один обреченный указатель — Остановите его.
Хранители разом повернулись к своему бывшему хозяину.
Питерс закричал, отползая назад и направляя свое заклинание на своих бывших союзников, но, хотя костюмы сгорели, их металлические тела остались невредимы.
Первый удар достиг Питерса, и заклинания прекратились.
До него долетели другие, и крики отчаяния превратились в отвратительные, мучительные вопли агонии.
Люди-фамильяры, порождения жестокости, не торопились.
Гримсби почувствовал, как на его губах появляется улыбка. Но это была не его улыбка.
Это была улыбка кого-то другого.
Его охватил ужас. Ужас, страх и отвращение, каких он никогда не испытывал. До этого момента все монстры, которых он видел, были снаружи.
Но этот монстр, этот новый монстр, был внутри него.
Однако самым пугающим было то, что он не был уверен, была ли это Рука, которая поместила его туда, или он был там всегда.
И он не думал, что сможет справиться с этим.
Это было слишком сильно. Это было слишком много. И он был один.
Чья-то рука схватила его за плечо, рука, которая с таким же успехом могла быть сделана из огня.
Он обернулся и увидел Мэйфлауэра, его тело было изранено и кровоточило, глаза были жесткими и блестящими.
Холод в Гримсби сменился теплом, и он почувствовал желание наброситься на своих новообретенных приспешников и направить их на этот болезненный источник тепла.
Мэйфлауэр, должно быть, что-то заметил по выражению лица Гримсби. Его хватка усилилась, а глаза загорелись.
— Борись с этим, малыш. Борись.
Гримсби почувствовал, как в нем закипают эмоции. Бурлящие эмоции резко контрастировали с холодным удовлетворением, которое их подавляло. Он почувствовал искру в животе, мимолетную искорку тепла в теле, ставшем холодным, как у трупа.
Он схватил её, прижимая к себе, обволакивая своим Импульсом, чтобы защитить от жадного льда. Искра разгорелась в пламя, и он почувствовал, как его Импульс усиливается. Голубой свет и туман, исходившие от его руки, шипели и плевались, когда языки оранжевого пламени заструились по его шрамам.
Онемение начало сменяться жаром. Это было больно, но это была знакомая боль. Это была боль Гримсби. Возможно, больше всего на свете она принадлежала ему. И внезапно, в этой жаре, он снова обрел себя.
Он повернулся к хранителям и приказал им:
— Остановитесь — Голос принадлежал ему. Он был слишком дрожащим, чтобы принадлежать кому-то другому.
Даже когда хранители выполнили его приказ, он почувствовал, как холодное присутствие внутри него наполняется яростью. По его коже поползли мурашки, когда он сопротивлялся. Они принесли с собой благословенное оцепенение. Они предложили ему спасение. От боли, от страха, от всего.
Холодный свет в его шрамах начал разгораться, заглушая тлеющие угольки тепла, за которые он боролся, и пылинки боли, которые он сдерживал всю свою жизнь.
На мгновение, охваченный агонией и спасением, Гримсби почти позволил холоду овладеть собой. Это было бы так легко, так безболезненно.
Затем он задумался, что бы от него осталось, если бы он позволил холоду унять его боль. Что бы осталось от Гримсби, если бы он позволил холоду забрать у него страх и борьбу?
Ответ был очевиден. И это пугало его.
Ничего.
Затем, словно в ответ на его страх, существо внутри него вздрогнуло. Это было так, как если бы сама эмоция, а возможно, и любая другая эмоция, была подобна раскаленному железу, которое вонзили в тело человека.
Гримсби с удвоенной силой нахлынул на него, вызвав все жгучие воспоминания.
Его мрачная дружба с Мэйфлауэром и мучительное чувство вины за предательство.
Страх и трепет от соперничества и преодоления крапивницы.
Его лицо вспыхивало всякий раз, когда он видел Рейн.
Сочувствие, которое он испытывал к Вуджу и его потерянному дому.
Потеря его матери.
Каждый чудесный и болезненный момент заставлял его шрамы вспыхивать новым пламенем, прогоняя холодный свет и туман.
Пальцы этой руки растопырились и сжались в его ладони, и он почувствовал агонию этого другого человека внутри себя.
Огонь из его шрамов вырвался наружу и распространился, сжигая туман и иней. Он почувствовал, как Рука отчаянно дернулась в его хватке. Она вернула ему силу и лед, беззвучно обещая то, что он едва ли понимал.
Женский голос.
Он покачал головой и произнес самое сильное слово, которое знал.
— Нет.
Он выпустил Руку из своей хватки. Она упала ладонью вверх, и пальцы скрючились, как у умирающего паука. Затем она замерла.
какое-то мгновение он смотрел на это, его тело сотрясала почти неудержимая дрожь.
Он бы упал, но почувствовал, как железная рука Мэйфлауэра поддержала его.
— Я... я — сказал Гримсби, его голос был едва различим из-за рыданий.
— Ты молодец — сказал Охотник — У нас все будет хорошо.
Гримсби кивнул и сумел взять себя в руки.
Сдавленный кашель разнесся по комнате, и, обернувшись, он увидел Питерса в центре застывших хранителей. Их последний приказ. "Остановиться" все еще действовал на них.
Кровь растеклась по телу Питерса тошнотворной лужей, и Гримсби почувствовал, как на него нахлынуло полное осознание того, что он натворил. Он не мог оторвать взгляда от этой жестокости. Растекающаяся кровь. Разорванная плоть.
Это была его вина.
Мэйфлауэр увидел его и развернул к себе.
— Не смотри — сказал он — Оставайся здесь.
Гримсби послушался. Он был так измучен, что это казалось единственным выходом.
Охотник, сильно прихрамывая, отошел и подобрал свое упавшее ружье. Он открыл барабан и высыпал шесть стреляных гильз на землю. Он порылся в кармане и вытащил еще одну пулю. Этот был простой, из простой меди, в отличие от тех уродливых старых, которыми он пользовался раньше. Он зарядил его и прошел мимо Гримсби к Питерсу.
Гримсби захотелось посмотреть на Охотника, но прерывистые вздохи Питерса заставили его отвернуться. Он смотрел, как Мэйфлауэр исчезает из поля зрения, но не сводил взгляда с Руки, лежащей на полу в жесте застывшей агонии.
Предсмертные хрипы Питерса прекратились.
Мгновение спустя пистолет Мэйфлауэра выстрелил.
Гримсби вздрогнул, но не обернулся. Он услышал, как Мэйфлауэр вернулся к нему.
— Это... это он?
— Мертв — подтвердил Мэйфлауэр.
— Неужели я... я...? — Он даже не мог выдавить из себя ни слова.
— Нет — твердо сказал Охотник — Я убил его.
— Но...
Грубые руки Мэйфлауэра схватили его и заставили посмотреть друг другу в глаза — Ты не убивал его, Гримсби. Я сделал. Черт возьми, если уж на то пошло, он покончил с собой. Но это важно: ты его не убивал. Понимаешь?
Взгляд Гримсби снова упал на Руку, и он понял, что на самом деле ничего не понял. Он также не был уверен, что поверил Охотнику.