«Сегодня у нас большой день, Карл Вольдемар. Сегодня у нас будут гости. Много гостей. Двое. Кто будет первым? Пари на голубя. Ты говоришь: Томас Ребане. А я говорю: Генрих Вайно.
Да, Карл Вольдемар, начальник секретариата правительства Эстонии господин Генрих Вайно. Рита Лоо уже сообщила ему о завещании. Или даже принесла ксерокопию. Он думает. Он понимает, что придется идти ко мне. Ах, как ему это неприятно, как неприятно! Он-то был уверен, что с Матти Мюйром покончено навсегда.
Почему люди так не любят тех, кто делает им добро? А ведь я оказал Генриху Вайно очень большую услугу. Так. Очень. Он просил меня о ней. И я выполнил его просьбу. Я вывел Риту Лоо из-под статьи. Года два она получила бы по 70-й точно. И вместо того, чтобы испытывать ко мне глубокую сердечную благодарность, Генрих Вайно при первом удобном случае вышвырнул меня на пенсию в самом зрелом и плодотворном возрасте. Мне было шестьдесят девять лет. Всего шестьдесят девять.
Я понимаю, о чем он думал. Да, понимаю. Он думал, что я пристегнул Риту Лоо к процессу над националистами, чтобы торпедировать его назначение секретарем ЦК компартии Эстонии. А к тому шло. Но у меня и в мыслях этого не было. Я даже не знал тогда, кто такая Рита Лоо. Молоденькая сикушка. Одна из. Она связалась с диссидентами из-за своего мужа. А Вайно представил себе все это так, будто весь этот процесс я затеял только для того, чтобы помешать его карьере».
Серж, ты что-нибудь понимаешь? При чем тут Вайно? С какого боку к нему Рита Лоо? Генрих Вайно — большая шишка в кабинете министров. Почему он должен думать над завещанием моего дедули, а потом бежать к Мюйру? Ничего не понятно.
«Глупость, Карл Вольдемар. Глупость. Если быть откровенным, весь этот процесс над молодыми эстонскими националистами я инициировал только по одной причине. Было, конечно, указание из Москвы. Но это не главное. Главное было в том, что очень уж они меня раздражали. Так. Очень. Полупьяные, патлатые, грязные, они собирались в котельных и на баржах и болтали. Пили, еблись вповалку (Серж, это он так выразился, а не я), обкуривались травкой и болтали, болтали, болтали. Болтали о том, о чем я всю жизнь даже думать боялся. Они были свободными. Они хотели быть свободными, ничем за это не заплатив. Я заставил их узнать цену свободы.
И чем это кончилось? Тоже глупостью. Она взяла банку с бензином, вышла на площадь перед ратушей и вылила на себя бензин. Хотела устроить акт самосожжения. В знак протеста против преследования инакомыслящих. Но не смогла зажечь спичку. Мокрые были спички. В бензине. Не зажглись».
Это он про Риту Лоо? Ну и дела. Действительно, глупо. Кто же так делает? Нужно было сначала зажечь спичку, а потом лить на себя бензин.
«Как давно это было, Карл Вольдемар, как давно. Кажется, только вчера, а на самом деле — давно-давно. Где-то там, между лесотундрой и тундрой.
Сколько у меня было жен, Карл Вольдемар? Три или четыре? Три с половиной. Они не приживались. Им некуда было пустить корни. На выжженной напалмом земле ничего не может расти.
А сколько у меня было любовниц? Много. Любовниц у меня было много. Не меньше десяти».
Я тащусь! За всю-то жизнь?!
«Что остается от жизни, Карл Вольдемар Пятый?
Время, потраченное на быт, вычеркивается. Время, потраченное на сон, вычеркивается. Время, потраченное на карьеру, тоже вычеркивается.
А что остается?
Остаются летние сумерки над Тоомпарком. Чайки на тихой воде. Остается скамейка на берегу и мальчик на ней. В вельветовой курточке с обтрепанными обшлагами и в парусиновых туфлях, начищенных зубным порошком. Курточка ему маловата, руки торчат из рукавов. Его это мучит. Только что по аллее ушла тоненькая еврейская девушка. Гражданка Агния Штейн. Ускользнула, как солнечная тень в листве. И ему кажется, что он умер.
Да, Карл Вольдемар, он умер. Но не тогда, нет. Он умер через год, когда он проводил ее на маяк и у начала мола она поцеловала его. Она поцеловала его в лоб. Как покойника.
Он умер. Дальше жил уже совсем другой человек. Потом он умирал еще много раз. И скоро умрет совсем.
Остается время, потраченное на любовь.
Ты жил ровно столько, сколько любил».
А вот это правильно. Под этим я подпишусь.
«Вздор. Все вздор. Нет любви. Нет Бога. Нет ничего. Есть только изъеденное временем тело. Есть только лестница в спальню, которая с каждым годом становится все круче и круче. Однажды у меня не хватит сил подняться по ней. Я скачусь по ступенькам на коврик, и меня сметут метелкой, как пыль. Вот это и остается: пыль.
Я уже ничего не могу остановить. Ничего. Все свершится. Все. Я всего-навсего инструмент в руках судьбы. Так я и скажу на Страшном суде.
Знаешь ли ты, Карл Вольдемар, что такое Страшный суд?
Страшный суд — это бессонница».
Звонят в дверь.
«Ну, Карл Вольдемар? Пари остается в силе? Ты говоришь: Томас Ребане. Я говорю: Генрих Вайно.
Кто там? Назовите, пожалуйста, свое имя.
Мы оба ошиблись, Карл Вольдемар. Оба. Ничья.
Входите, господин Янсен».
Серж, про погоду и все вступления я пропущу. Мюйр предлагает ему свою фирменную настойку, Янсен отказывается. И зря. Настойка у него классная. Кожица грецких орехов на спирту. Только пить ее нужно из наперсточков. А не из фужера, как я. Но я же не знал, что она на спирту. Он сказал: крепкий напиток. А я подумал, что в его возрасте для него все крепкое.
«МЮЙР. Откровенно говоря, Юрген, вас я не ждал. Ждал, но не сегодня. Сегодня я ждал Генриха Вайно.
ЯНСЕН. Не нужно лукавить, генерал Мюйр. Вы ждали Томаса Ребане.
МЮЙР. Разумеется. Его тоже. Но его визит предопределен. А ваш — нет. Это заставляет меня внести коррективы в мои представления о ситуации. Я с самого начала предполагал, что вы не обойдетесь без Вайно. Но не думал, что он задействован так плотно. Значит, вы уже получили ксерокопию завещания национального героя Эстонии? И у вас возникли ко мне вопросы. Задавайте. Не обещаю ответить на них. Нет, не обещаю. Но с интересом послушаю.
ЯНСЕН. Вы предложили Томасу купить у вас купчие Альфонса Ребане за пятьдесят тысяч долларов. Я предлагаю вам шестьдесят тысяч.
МЮЙР. Нет.
ЯНСЕН. Восемьдесят.
МЮЙР. Нет.
ЯНСЕН. Сто.
МЮЙР. Вы напрасно теряете время.
ЯНСЕН. Сто тысяч долларов, генерал.
МЮЙР. Нет. Я обещал эти бумаги Томасу. Я выполню обещание. В моем возрасте нужно выполнять обещания. Это, знаете ли, способствует самоуважению. А самоуважение, Юрген Янсен, это непременное условие для спокойного сна.
ЯНСЕН. Мы все равно их получим.
МЮЙР. Не сомневаюсь. Не сомневаюсь и в том, что вы затеяли этот торг с единственной целью — отвлечь мое внимание от главного вопроса, который вас волнует. От самого главного. Так что хватит темнить. Спрашивайте.
ЯНСЕН. Кому Альфонс Ребане завещал свою недвижимость?
МЮЙР. Да, это очень интересный вопрос.
ЯНСЕН. Как к вам попало это завещание?
МЮЙР. Замечательно, Юрген. Вы бьете в цель с точностью снайпера. Пуля в пулю. Просто великолепно.
ЯНСЕН. Когда к вам попало это завещание?
МЮЙР. Очень умные вопросы. Но я на них не отвечу.
ЯНСЕН. Генерал, я ваш ученик. Я всегда с большим уважением относился к вам. Смею надеяться, я был хорошим учеником.
МЮЙР. По-моему, вы мне угрожаете. Нехорошо, Юрген Янсен. Очень нехорошо. Да, я считал вас своим лучшим учеником. Но сейчас начинаю в этом сомневаться. У вас нет никаких рычагов давления на меня. У меня нет близких людей, беспокойство за судьбу которых заставило бы меня говорить. У меня нет имущества, которое у меня можно отнять. Да мне оно и не нужно. Зачем мне оно?»
Серж, что он несет? Оно ему не нужно! А кто потребовал у меня половину наследства дедули? Пушкин потребовал?
«ЯНСЕН. Ваша бескорыстность трогательна. И я бы вам поверил. Если бы не знал, что вы потребовали у Томаса Ребане половину всей недвижимости его деда. И пригрозили, что иначе отдадите завещание законному наследнику, и Томасу не достанется вообще ничего».
Да! Вот именно!
«МЮЙР. Ах, Юрген, Юрген! Вы меня разочаровали. Уж лучше бы вы молчали. Я же должен был как-то мотивировать свою заинтересованность в этом деле. Этот довод убедителен для Томаса Ребане. Но неужели он убедителен и для вас? Вы меня очень разочаровали. Так. Очень.
ЯНСЕН. Кроме моральных рычагов давления на человека, есть и другие.
МЮЙР. Боже милостивый! Вы собираетесь меня пытать? Но я не выдержу пыток. Скополамин, пентанол, амфетамин? Юрген Янсен, мне семьдесят девять лет. Мне нельзя волноваться. Вы даже голоса на меня повысить не можете. А вдруг я умру?