«Прикидываться», – повторил Джо про себя. Веки слипались.
– Джо… – позвала девушка, стискивая его руку, да он этого уже не почувствовал. – Джо!
Голос Клементины растворился во тьме.
Он вдруг оказался посреди бескрайнего поля. Ветер гнул колосья к земле, разгоняя по золотому морю гибкие волны. Пшеница оплетала ноги, словно водоросли на дне.
– Эй, эй, – это снова была Клементина. Её склоненное лицо стало совсем бледным, а глаза блестели безумно и лихорадочно. Настоящая ведьма – ведьма из сказки. Не старая. Молодая. Красивая колдунья из хижины на лесной опушке. Приручает диких зверей. Варит питьё из мухоморов.
Она пошлепала Джо по щекам, пытаясь привести в чувства.
– Ты здесь? Слышишь меня? – позвала она. – Ответь.
– Да.
– Я очень сильно ошиблась, ужасно ошиблась, – выпалила Клементина. – Но я поняла, как всё это исправить.
– Да хватит уже, доисправлялась, – устало пробормотал Джо. Он не злился на неё, просто хотел, чтобы его оставили в покое.
Ему нужно было вернуться на поле и посмотреть, куда можно дойти, если долго идти, преодолевая сопротивление густого, тёплого воздуха.
– Нет, нет, милый, – Клементина затрясла головой. – Теперь я всё сделаю правильно. Всё будет хорошо. Ты ещё сыграешь мне на пианино, сыграешь же? Мы ещё посмеемся над этим. Долго будем смеяться.
«Она не в себе», – признал Джо, но его совсем не расстроила мысль, будто она даже ему не принадлежала. Он лишь пожалел Клементину – ей придётся копать очередную могилу. Уже не для собаки. Кажется, как-то ночью он слышал лай снаружи. Но ведь всё её псы погибли? Или нет?
– …он много над этим работал… – продолжала Клементина, - всю жизнь этому посвятил. Но потом появилась я, я ему помогала. Жаль, он не успел закончить работу. Я многое доработала, времени у меня было достаточно. Я не только грузовики чинить умею. Кое-что, да смыслю. Кое-что могу.
– Да что ты там бормочешь? – слабеющим голосом отозвался Джо.
Говорить было трудно. На грудной клетке будто лежала гранитная плита, вдавив всё ребра внутрь.
– Ты не умрешь, – сказала Клементина, - и я не умру. Мы все будем бессмертны. Все-все-все.
«Зачем? – подивился Джо, – если смерть – свобода, даруемая вечностью?».
Свобода – это как идти по колено в пшенице. Но разогретой солнцем землёй не пахло, не пахло расплавленным золотом.
Лишь хлороформом.
***
Черное, горелое поле – отвратительное, безрадостное зрелище.
«И кто, интересно, постарался?» – вскользь подумал он.
Солнце пекло и через шлем, хотя материал не должен был пропускать никакие излучения. Даже конь едва шёл по этому пепелищу, испещрённому глубокими рытвинами. Животное шумно дышало и медленно, тяжело переставляло копыта, оставляя за собой цепочку следов.
Первый вздохнул, сжалился. Спрыгнул на землю, отстегнул флягу, чтобы напоить коня. Тот пить не стал, лишь обслюнявил перчатку.
На поясе ожила рация. Первый повозился, снимая её, недоверчиво глянул на частоту – их канал, не чей-то ещё, вытянул антенну.
– Первый, как обстановка? – запросил искаженный помехами голос.
– Чисто, - отчитался он. – Сколько ещё?
– Миль двадцать, – ответили на том конце. Пришлось потрудиться, разбирая, хотя они, скорее всего, засели где-то поблизости, там, куда их оттеснили минувшей ночью.
Спрашивать про поле не имело смысла – возможно, оно пострадало в ходе противостояния, или его сожгли уходившие поселенцы. Неизвестно, правда, зачем.
А когда-то здесь золотились колосья… было красиво.
– Вы как, держитесь? – отставив всякую официальщину, спросил Первый. – Помощь не нужна?
– Да, – был ответ, – у вас своя работа, у нас своя.
– Принято.
Он совершил ещё одну попытку впихнуть коню флягу, но тот заартачился. Заворчал, тряхнул коротко стриженной гривой. Всё-таки с машинами было проще.
«Нет, не проще, - осадил себя он, – машины – зло. Они во всём виноваты».
– Ну, извини, приятель, – проворчал Первый, – или так, или никак. Нам ещё прилично топать.
Болезненно-красное солнце кренилось к закату. Его последние лучи подсветили алым пейзаж, пугающий своей аскетичностью, своей пустотой.
Заряда у рации осталось немного, вода иссякла, в целом – дела обстояли паршиво, но на дне рюкзака завалялась коробка патрон для дробовика, а значит, жить ещё можно.
Только если машин будет много – от дробовика никакого проку. Перезаряжать его долго. В этот момент его и прижучат – оторвут голову ещё до того, как он даст отпор. Но не голыми же руками их крушить?
Поле кончалось, как земля в мифах древних людей, обрываясь морским берегом. Море было такое, что надо – древнее, злючее. Оно билось о камни, словно силясь сокрушить их мощью своего неистовства. Совсем чёрное в полумраке.