Она подняла шлем и перевернула его внутренней стороной к себе, придирчиво разглядывая устройство. Затем она прицокнула языком и отставила его обратно на пол. Ничего интересного для себя она там не нашла.
Приблизилась. И Первый отметил – её походка стала другой, ровной, правильной, но такой же искусственной, как и она сама. Из неё исчезли все те простые, несовершенные черты, которые и делали её когда-то такой красивой.
Золотая богиня в своём золотом храме.
А сердце…
«Хватит», – приказал он себе.
– Нет, вовсе нет, – словно оправдываясь, сказала она. – Я лишь дала им чудо технологий. Я не виновата, что люди так погано обращались с моими созданиями, что они взбунтовались и решили пойти на них священной войной.
– О, то есть, ты не при делах. Снимаешь с себя ответственность, – пристыдил Первый.
Ему нужно было что-то говорить, чтобы отвлечься и не таращиться на неё.
Она была достаточно близко, чтобы он мог рассмотреть её во всех подробностях и сделать массу неутешительных заключений. Ее кожа была такой гладкой и идеальной, что казалась восковой маской.
«Что в ней вообще осталось? Хоть что-то? – тоскливо подумал он, – что она не переделала, не переписала, не исправила?»
– Но ты можешь всё это остановить, – предположил Первый, – можешь же?
Она молчала, глядя за его спину на морской простор.
Хозяйка зиккурата и армии механических монстров тяжело вздохнула.
– Ты пришел, чтобы убить меня, – озвучила она, – и покончить со всем.
– Не так, – уклончиво ответил Первый, – для начала я хотел бы кое-что себе вернуть. Кое-что, что ты у меня забрала. Учитывая извращенность твоего ума, я уверен, ты каким-то образом это сохранила. Ты знаешь, что.
– Неужели! – в деланном изумлении воскликнула она. – И зачем тебе это? Ты же умрешь.
– Да, – спокойно кивнул он, – но смерть – это свобода. Хочу, знаешь ли, сдохнуть свободным.
– Так глупо, – горько смеясь, она покачала головой, потревожив гладкие волны своих блестящих золотых волос, – я ведь… дала тебе жизнь. Дала возможности. Я исправила твои недостатки. Я сделала тебя совершенным. Бессмертным.
– Но ты отняла у меня куда больше, – возразил Первый, – именно наши совершенства делают нас нами.
Она долго смотрела ему в лицо, что-то для себя решая.
В ней изменилось всё – тело было другим, перестав быть человеческим, став в своей идеальности богоподобным; черты, волосы, походка, но глаза остались прежними. А ведь она могла бы заменить и их, придумать причину, по которой они перестали бы её устраивать. Улучшить зрение. Сделать его пронзающим предметы насквозь.
Какая-нибудь подобная чушь.
– Ладно, – вдруг согласилась она и царственным жестом пригласила следовать за собой.
– Так просто? – изумился Первый.
Ответом ему был лишь стук её удаляющихся каблуков. Она приложила ладонь к скрытой панели в стене, и там же возник проход. Ещё одна чертова лестница, ведущая куда-то вглубь зиккурата.
– По-моему, всё это имеет очень предсказуемый исход, – пожаловалась женщина в золотом, – ты получишь, что хочешь. Убьёшь меня. И бросишься в море. Я всё это предугадала, – она тепло, совсем по-человечески улыбнулась, – не просто так построила свою крепость именно здесь.
– А если я ещё смогу тебя удивить? – растерялся мужчина.
– Посмотрим.
Она грациозно спустилась на пролёт – двигаясь так плавно, словно плыла над ступеньками, не касаясь их. Эфемерная. Неземная. Возведенная к небесам этой золотой башней.
Внутренний зал освещал лишь холодный свет панелей под потолком. Посередине помещения, как алтарь, как жертвенный камень, высился постамент со стеклянным боксом.
Золотая богиня приблизилась к нему и погладила крышку тонкими пальцами.
– Когда разверзается бесконечность, все двери в мир оказываются запертыми, –прошептала она, в последний раз прибегнув к излюбленному трюку.
Нет, Первый не собирался на это вестись. Конечно, ему было страшно. Страшно подойти к стеклянному боксу и заглянуть внутрь. И страшно снять оружие с плеча, прицелиться. Казалось, что механический палец на курке дрожит, будто простой человеческий, хотя это было лишь плодом разыгравшегося воображения. Эти руки были точны и идеальны. Лучше тех, что лежали в боксе в тусклом голубом свете.
Руки, со сросшимися пальцами. Уродливые, больше напоминающие клешни, лапищи какого-то неведомого, дикого зверя.
И сердце.
Он опустил дуло дробовика и выстрелил.
Стекло со звоном разбилось.
Конец