— Я отдам, — сказала она. — Но на моих условиях.
Маркелло приподнял бровь.
— Слушаю.
Она посмотрела на Габриэле.
— Я хочу, чтобы ты умер первым.
Вспышка. Выстрел.
ГЛАВА 7
Они сидели на крыше заброшенного отеля. Внизу мерцал ночной Неаполь — город, который умел любить и убивать с одинаковой страстью.
Анна молчала. Усталая, с разбитой губой, с пистолетом рядом.
Габриэле сидел рядом, не касаясь её, но всё тело тянулось ближе. Он чувствовал её дыхание. Рваное. Как у человека, у которого осталось слишком много чувств и слишком мало времени.
— Хочешь знать, что я думаю? — наконец спросил он.
— Я даже боюсь.
— Что ты — ошибка. Которая стала… смыслом.
Она не смеялась. Не сейчас. Она просто посмотрела на него — и вдруг по глазам ударило:
он не врёт.
— Я не умею быть с людьми, Габриэле. Всё, что у меня было — уничтожили. А ты…
— А я просто следующий?
— Нет. Ты — риск.
Он подошёл ближе. Касание — плечом к плечу.
— Я всю жизнь служил приказам. Семье. Убийствам. Но только рядом с тобой я думаю о завтра. О чёртовом «завтра», понимаешь?
Она вздохнула.
Повернулась к нему лицом.
— Поцелуй меня, если не боишься умереть.
Он усмехнулся.
— Я давно уже умер. До тебя.
И он поцеловал её.
Глубоко. Без остатка. Не нежно — по-настоящему.
Так, как целуются только те, кто знают: утро может не прийти.
ГЛАВА 8
"Ты можешь не доверять мне. Но ты не можешь отрицать, что мы дышим одним страхом."
Дождь хлестал по крышам Палермо, как будто небо пыталось смыть то, что знало. Они бежали уже четвёртый день. За это время они потеряли деньги, оружие и союзников. Но не потеряли друг друга.
Габриэле выглядел всё хуже: рана воспалялась, и иногда он засыпал прямо на полу, в мокрой одежде, не произнеся ни слова. Но когда открывал глаза — всегда первым искал её.
Анна не спрашивала лишнего. Но каждый раз, когда он шатался — она подставляла плечо.
Каждый раз, когда он морщился от боли — она делала вид, что не видит.
— Почему ты не уходишь? — спросил он ночью, в мотеле на трассе. Свет лампы дрожал, как их дыхание.
— Потому что я уже на краю. Если прыгать — то вместе, — ответила она.
Он замолчал. Долго. Смотрел в потолок, будто искал там выход.
А потом просто взял её за руку.
— Я убивал. Врал. Прятался за чужими спинами.
Но с тобой… я хочу стоять перед пулей.
— Тогда встань. Завтра. Когда Маркелло придёт.
Он посмотрел на неё.
В глазах было всё: боль, вина, страх.
И что-то ещё — вера.
— Мы не убежим, Анна. Он найдёт нас. Где бы мы ни были.
— Тогда пусть найдёт любовь, а не страх. Пусть найдёт двоих, кто стоит вместе.
Их губы встретились — не в страсти, а в соглашении. В обещании. В тишине перед бурей.
"Ты можешь не доверять мне. Но ты не можешь отрицать, что мы дышим одним страхом."
Дождь хлестал по крышам Палермо, как будто небо пыталось смыть то, что знало. Они бежали уже четвёртый день. За это время они потеряли деньги, оружие и союзников. Но не потеряли друг друга.
Габриэле выглядел всё хуже: рана воспалялась, и иногда он засыпал прямо на полу, в мокрой одежде, не произнеся ни слова. Но когда открывал глаза — всегда первым искал её.
Анна не спрашивала лишнего. Но каждый раз, когда он шатался — она подставляла плечо.
Каждый раз, когда он морщился от боли — она делала вид, что не видит.
— Почему ты не уходишь? — спросил он ночью, в мотеле на трассе. Свет лампы дрожал, как их дыхание.
— Потому что я уже на краю. Если прыгать — то вместе, — ответила она.
Он замолчал. Долго. Смотрел в потолок, будто искал там выход.
А потом просто взял её за руку.
— Я убивал. Врал. Прятался за чужими спинами.
Но с тобой… я хочу стоять перед пулей.
— Тогда встань. Завтра. Когда Маркелло придёт.
Он посмотрел на неё.
В глазах было всё: боль, вина, страх.
И что-то ещё — вера.
— Мы не убежим, Анна. Он найдёт нас. Где бы мы ни были.
— Тогда пусть найдёт любовь, а не страх. Пусть найдёт двоих, кто стоит вместе.
Их губы встретились — не в страсти, а в соглашении. В обещании. В тишине перед бурей.