Сет смерил ее равнодушным взглядом, от которого в былые времена начинались пыльные бури:
— Это мой дом. Мы уйдем, когда я сочту нужным. Гор, как он выглядит? Это человек?
— Точно. Он… не знаю, странная одежда. Темные волосы. Он что-то показывает, но я не могу понять. У него шрам на лице.
Гадес заметил, как резко расширились глаза Деметры, как она побледнела — но плотно сжала губы и промолчал. А Гор добавил:
— Он хочет что-то сказать. Но не слышу!
— Я могу попробовать, — неуверенно предложил Анубис.
Он сделал шаг по направлению к тому месту, о котором говорил Гор. И можно было ощутить мягкие волны его силы, полные перешептывания далеких песков на дороге, отдававшихся в теле жаром разогретого после целого дня асфальта.
Анубис стоял молча долго, очень долго. Гадес не мог видеть его лица, но заметил, как нахмурился Сет. Как сделал шаг по направлению к Анубису. Как ненавязчиво подхватил, когда тот покачнулся, как будто растерялся в пространстве.
— Инпу?
Тот вздрогнул от звуков собственного имени, тряхнул головой:
— Это ее отец.
— Нет, — резко ответила Деметра. — Ее отец был смертным и умер много лет назад.
— Всё так. Он остался на земле. Не ушел ни в одно из загробных царств.
Деметра побледнела, уставилась в тот угол, где должен был быть призрак. Гадес не видел ничего, кроме старой лампы, отбрасывающей круг света.
— Он говорит, вы должны позвать ее, — Анубис повернулся к Деметре и Гадесу. — Вы оба. Она же никогда не возвращалась как богиня. Помогите ей.
— Но глава пантеона, — нерешительно начала Деметра.
— Нет. Это не его дело. Вы должны позвать ее. Вас она услышит.
Анубис снова тряхнул головой, как будто пытался отогнать навязчивый голос — или мертвецов. Гадес перевел взгляд на Деметру. Она стояла бледная, нахмурившаяся, но кивнула.
Они встали по обе стороны от кровати Персефоны, и Деметра первая мазнула по комнате своей силой тугих спелых колосьев, запахом перегнивших яблок и теплым ветерком.
Вернись.
Гадес присоединился к ней, позволил мертвецам виться вокруг него плащом, темным тугим коконом, через который к Персефоне тянулся и Подземный мир.
Вернись.
Гадес не двигался с места, но касался кожи Персефоны невидимыми крыльями ночных мотыльков. Каплями воды, что видны на паутине в лунном свете. Каждым мгновением, которое их связывало — он хранил в памяти их все.
Вернись!
Он ощутил это так, будто кольнуло сердце, короткую резкую боль, после которой его собственное несколько мгновений билось в унисон со вновь возродившимся сердцем Персефоны.
Она распахнула глаза и сделала первый вдох.
Она всегда была его храмом.
Единственной богиней, священным пристанищем. Персефона возвращалась к Аиду, прятала у него на груди голову, зная, что он защитит от любой опасности, реальной или мнимой. Но и он прикрывал глаза, вдыхая запах ее волос. Он знал, что она — его дом, его храм, его спасение во тьме.
Деметра ушла — после чая и разговоров отправилась к Зевсу лично рассказать, что произошло. Гадес сильно сомневался, что Зевса заинтересует, особенно сейчас, но он был рад, что Деметра не осталась.
Он и Персефона наконец-то смогли уединиться. Мягко, осторожно покрыть тела друг друга поцелуями, слиться, когда единственная остающаяся преграда — собственная кожа.
Они ласкали друг друга с нежностью первого раза и ненасытностью давних любовников, которым всегда мало. Они наслаждались друг другом и мыслью, что теперь так будет вечно.
А после лежали в постели и долго разговаривали. Казалось, они расстались всего пару дней назад, но никак не могли наговориться, будто не беседовали столетия.
— Возвращаться всегда так?
— А?
Гадес бездумно водил пальцами по бедру Персефоны и благополучно прослушал вопрос. Она легонько стукнула его по руке:
— Возвращаться! Это походило на сон без сновидений. Я помню чудовище… а потом проснулась в комнате. Мне казалось, вы меня разбудили, ты и мать. Так всегда?
— Да. Надеюсь только, в следующий раз вернешься быстрее и сама.
— Я вернулась, а ты еще и недоволен?
— Доволен, — улыбнулся Гадес. — Очень доволен. Рад, что обряд удался. И мы всё-таки преодолели перерождения.
Персефона внезапно нахмурилась:
— Но ты понимаешь, что это вряд ли означает вечную жизнь?
— Мы не знаем, что это означает. И в любом случае, мир умрет раньше, чем ты.
Гадес не стал говорить, что сейчас он не боится смерти. Ни своей, ни Персефоны: если однажды они уйдут, что ж, так тому и быть. И даже если это произойдет раньше, чем погаснут звезды, всегда есть Луиза, которая сможет подхватить Подземный мир.
Сейчас Гадес не хотел об этом думать. Он смотрел на Персефону в полумраке комнаты и не мог поверить, что теперь это навсегда.
Или так долго, пока они живут.
Гадес не столько заметил чужое присутствие, сколько почувствовал. Он приподнялся на постели и потрепал между ушей Цербера: тот скромно положил голову на кровать.
— Долго же тебя носило, приятель!
Цербер заворчал, а Персефона куда более бурно выражала чувства. Она рассмеялась и, спрыгнув с кровати, обняла пса. Тот радостно ткнулся в нее мордой.
Гадес всегда неплохо чувствовал Цербера и сейчас ощутил что-то вроде его негодования: псу хотелось быть рядом с Персефоной, защищать ее, а не искать вместе с питомцами Сета следы Тиамат.
— Она здесь, — сказал Гадес.
Персефона, не отрываясь от Цербера, подняла голову и нахмурилась:
— Кто?
— Тиамат. Цербер и псы ее привели. Она явилась.
Он понятия не имел, почему его никто не позвал. И сколько прошло времени? Застегивая рубашку, Гадес мельком глянул в окно: он и не заметил, как успело стемнеть.
В гостиной собрались вообще все. Сет сидел на диване в окружении псов, Анубис устроился на другом, вместе с сонным и отчаянно старающимся не зевать Амоном. Гор сидел на ручке дивана.
Луиза, еще со шрамами на лице, пристроилась рядом с Нефтидой, помогая разливать чай.
Гадес и Персефона осторожно уселись в большое кресло, тесно соприкасаясь и во все глаза смотря на гостью.
Тиамат была… обычной.
Она сидела в строгом платье темно-синего цвета, которое струилось до пят. Ткань как будто перетекала при каждом движении, хотя никакой магии в этом не было. Из широких рукавов виднелись тонкие запястья и изящные ладони с красными ногтями. Темные волосы собраны в замысловатый пучок, оставляющий несколько прядей.
От нее веяло даже не силой, а чем-то древним. Чем-то старым и забытым, но неуловимо напоминающем об опасности.
Как будто достаешь одежду из шкафа, а на ней застарелое пятно крови.
— Ее привели псы, — пояснил Сет Гадесу.
— Я пришла, потому что ваши псы нашли меня. И мне стало любопытно.
Ее сила не ощущалась чем-то особенным, просто бескрайним морем где-то на границе сознания, темным и неподвижным — как тьма в глазах Тиамат, где, казалось, не было радужки, только зрачки.
И ее лицо. Оно оставалось даже не равнодушным, а просто… никаким. Как будто Тиамат не испытывала эмоций, или давно забыла, как они должны выражаться.
Древнее существо — но в отличие от Кроноса, она всегда оставалась частью мира. Не время, которое тянет за собой, а безудержный океан.
Равнодушия.
— Я знаю, чего вы хотите. Но Кроноса не убить. Не хватит даже твоих сил, мальчик. Даже если отдашь всего себя дотла.
Она кивнула Анубису, и у того вытянулось лицо, как будто она прочитала его мысли — или просто внезапно начала говорить именно о том, что хотели спросить. Голос Тиамат звучал ровно, так ровно, будто ничто в этом мире ее не интересовало.
Взяв чашечку чая, отпила. Она способна чувствовать вкус? Он имеет для нее значение? Или Тиамат просто делает привычные действия, питает организм необходимым?
— Зачем ты Кроносу? — спросил Сет.
— Понятия не имею.
Она врала, совершенно точно врала. Гадес чуял это не в интонациях или повороте головы… но просто чуял. Он перехватил быстрый взгляд Сета: тот тоже не верил.