Рукопись
Дощатый пол, старый стул, письменный стол. Много бумаги, печатная машинка. Карандаш, перо, чернильница. На полке несколько книг, по полу стопки бумаги, да ещё книги. Ещё кровать. Не застелена. Так и раздражает. Но если сидеть спиной - не мешает.
Забыть о ней немного сложнее, чем застелить, но отступать перед сложностями, это не для мыслителей. Ещё скажите - пойти работать на завод. Это каждый может. Все комнаты в таких жильцах. А вот папиросы делают солидную брешь в бюджете. Но без них ещё хуже.
В двери показалась Зина: Фрол Федотыч, обед в два подам. Приходите, а то останетесь как вчера.
Я бессмысленно посмотрел на неё. Она улыбнулась и прикрыла за собой дверь.
Да. Брошу курить, так хоть на комнату и обед станет хватать. Но куда же тогда девать себя. Если голова и перо плохо кормят – самое лучшее – сидеть и курить время. А Зине спасибо – ещё кормит. За комнату ей должен, а кормит. Ну а чего ей не кормить-то. Молодая, дел особенно нет. Добродушная простушка. Ей на этом месте хорошо, и ни о чём она не думает, мечты её не далеки, и ничего-то особенного ей не надо.
А я отравленный. Шёл бы хоть на завод. Вон, соседи - всё более заводской народ. И я бы мог, счетоводом каким-нибудь сошёл бы. И никаких проблем. Живёшь, овощишь себе потихоньку, платишь по счетам, какие тебе скажут, и не имеешь особенных желаний. А ведь нет, сижу тут, музу мучаю. Ведь был однажды отравлен её высоким светом.
Кто им отравлен, тот всё время его хочет хоть немного получить. Даже если он совсем бездарен, он не может забыть этот сладкий лучик. Как наркотик. Если раз увидел - не развидишь. Узнал - не забудешь. Почувствовал - уже не прежний. Ты помнишь эту сладость. Ты знаешь, что это можно достать. Ты оставляешь всё и ищешь пути к нему.
Я ненавидел себя. За свою бездарность и за свои амбиции. И больше, яростнее курил. Уж, наверное, помру от папирос или же сделаю что-нибудь. Напишу строки.
В комнате было сухо и серо. Так сухо, что серо или так серо, что сухо - не знаю, папироса сжигала последнюю влагу, а потом горчила во рту, дым щипал красные глаза. Цикличность дня и ночи была давно нарушена. Графики сбиты, стрелки бессмысленны.
Меня укусила прекрасная свобода, эта женщина, что красотою зовётся. Эта женщина, что искусством зовётся. Эта женщина, которая слегка на меня взглянула. Однажды слегка задела меня концом шали. Мне приснилось, что она слегка коснулась губами моих щёк. Я уже отдавал ей всего себя. Это было проще всего отдать. Уж это, наверное, ничего не стоило. По сравнению с ней - уж точно. Так вот я и отдавал.
И понимал, что ей этот бесценок ни к чему не нужен. И мирился со своей судьбой. И ждал её взгляда. Ждал, что она озарит меня своим лучом. Хотя бы немножко. Только пройди рядом, можешь даже не смотреть. Мы подберём за тобой всё то, что ты, не замечая, разбрасываешь. Ведь ты лучишься всеми талантами, счастьем, негой, чувством, радостью, желанием, жизнью. Ты обещаешь дыхание жизни. Нам только слегка затянуться. Нам этого хватит на жизнь. Мы будем несчастно жить, будучи счастливо отравлены знанием о Вашем существовании.
Красота. Полёт. Полёт души. Кто знает о нём хоть немного, тот уже неспокоен, отравлен. Кто хоть немного талантлив и может его иногда касаться - тому хуже. И чем чаще он это может, тем серее серость. Говорят, наркотики сжигают тебя, и ты без них не чувствуешь красок жизни. Алкоголь – так же. Полёт тоже выжигает. Не знаю, что. Может быть, саму душу. Эта зависимость сильнее.
Всё время лететь невозможно. Ты качаешься из состояния в состояние, ты тешишь себя надеждой, что когда-нибудь что-то установится, будет спокойствие. Но каждый раз, находя шаткое спокойствие, ты чувствуешь, как оно постепенно расшатывается, разбалтывается, и вот спокойствие превращаешься в обман. Лишь в видимость. Оно становится просто ширмой замалчивания, из-за которой всё отчётливее слышится крик невообразимой скуки, гулкой пустоты, стенки которой - твои натянутые нервы, они обострены и слышат всё, и каждой затяжкой папиросы подтягиваются к срыву.
Качнувшись, я упал со стула. Чёртовы качели. Вспышка, свет.
Что-то влетело в окно, разбив форточку. Засветилось, дунуло, пахнуло, створки разлетелись, а весь серый табачный дым вылетел прочь, неспособный бороться со стихией чистоты и красоты, словно вода в сливную трубу, стремительно и с шумом. Комнату наполнила белая шаль. Тонкие-тонкие бежевые одежды на обнажённом теле. Чуть слышались локоны, где-то вверху шали. Казалось, она брюнетка. Или русая. Да, русая. Она улыбается, хотя я не вижу её бледного лица с лёгким румянцем, но это самое доброе и прекрасное лицо. Её руки скользят по моим кнопкам печатной машинки. Она слышит каждое слово, что я написал. Она знает мой труд. И как я пытался, пусть ничего не вышло.